Опасно для будущего короля думать о людях лучше, чем они есть.
— Опасно думать о людях лучше, чем они есть, — граф постучал пальцами по краю стола и уставился на Женю с непонятным ей выражением — нечто среднее между сочувствием и интересом. А всего-то из-за ее вопроса, не сможет ли новый верховный магистр разобраться с тем ритуалом и отправить Женю домой. Ну, вдруг…
— Эх, — Женя вздохнула. — Ладно, все я понимаю. Но можно же было спросить. На всякий случай.
— Теперь видно, насколько вы на самом деле далеки от интриг и прочей политики
— Вы понравились деду, — продолжил принц. — Я думаю, что государственные интересы тоже играют роль, но не нужно отказывать королю в праве быть человеком.
– Если я стану мешать ему работать, он меня и в самом деле прогонит! Дур, которые лезут в их дела, мужчины быстро бросают.
– Ха! – воскликнула Мила. – Какое отвратительное заблуждение! Бросают как раз тех, которые никуда не лезут. Тех, которые входят в положение, заботятся, стараются угодить. Ценить себя очень высоко и постоянно напоминать мужчине, какое счастье заполучить столь уникальный экспонат, – вот единственный путь к его не слишком чувствительному сердцу.
– Вижу, встречи с Ореховым действуют на тебя самым удручающим образом. Надо положить им конец!
– Он и положил. Ты не забыла? Мы расстались. И теперь, кроме денег, нам больше не о чем разговаривать.
– Дорогая, но ведь разговор о деньгах – самый важный разговор для женщины! – удивилась Ольга.
– Милиция не в силах заслонить собой всех беззащитных граждан, – выкрутилась Мила. – Поэтому меня должен защитить ты. Не забыл, что у тебя все еще стоит штамп в паспорте? Или ты его уже соскоблил, чтобы порадовать свою кобылу?
– Не называй ее так! – резко бросил Орехов и, вскочив с места, принялся расхаживать по кабинету. – Если я полюбил другую женщину, значит, она лучше, а не хуже тебя.
Это была любопытная трактовка ситуации, хотя, на взгляд Милы, в ней тоже присутствовали изъяны. Когда Орехов поднялся, Мила с неудовольствием заметила, что он здорово постройнел. «Молодеет мне назло. В то время как я каждый вечер борюсь с гастрономическими искушениями, он изгоняет из себя жир при помощи молодой любовницы».
– Как ты можешь писать свои карамельные рассказы и до такой степени презирать мужчин?
– А что, прикажешь ими восхищаться?
– У тебя ведь двадцатилетний сын! – всплеснула руками Ольга.
– Это святое. Надеюсь, он будет не таким козлом, как все остальные.
– В меня стреляли. Дважды. У этого типа на голове были колготки. Теперь я не знаю, как мне жить дальше.
– Вопрос поставлен некорректно. Как жить, ты знаешь. Ты не знаешь, что сделать, чтобы не умереть.
Мила Лютикова неторопливо вошла в подъезд представительного офисного здания и важно кивнула охраннику. Путь ее лежал на второй этаж, в редакцию журнала «Возраст женщины», конкретно – в кабинет главного редактора. «Возраст женщины» был толстым иллюстрированным изданием, большую и лучшую половину которого составляла реклама духов, пудры и колготок. Мила писала для журнала маленькие рассказы, взятые, как нагло сообщалось читателям, прямо из жизни. На самом деле они были высосаны из пальца и именно поэтому шли хорошо, как крупные семечки на базаре.
– Василиса, я прошу, чтобы вы вышли за меня замуж!
Это было единственное, что могло растопить ее сердце. Никакие другие слова не распахнули бы его навстречу Шувалову. Настоящий принц мог сказать только их. Всякие «Я вас люблю», «Я от вас без ума», «Я потерял голову» были в представлении Василисы вторичными и не заслуживали того, чтобы девушка в ответ на них дарила свою любовь.
– ... Поход в парк можно отложить. Кстати, почему вы вдруг решили пригласить меня в парк, а, допустим, не в ресторан? – Ресторан ассоциировался у Василисы с серьезным ухаживанием.
Шувалов смутился. Кудесников, вернувшийся за котом, проходя мимо, пришел ему на помощь:
– Какая ты, Василиса, недалекая! Потому что в ресторане нельзя целоваться. А в парке – сколько душе угодно.