Люди по природе своей низки и любят любить из страху; не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать.
«Я должна измениться» — эта мысль была моим стимулом все месяцы планирования похода. Не стать другой, но вернуться к личности, которой я когда-то была, — сильной и ответственной, с ясным взглядом и мотивацией, нравственной и доброй. И сделать меня такой должен был Маршрут Тихоокеанского хребта. Я буду идти по нему и думать о своей жизни. Там, вдали от всего, что делало ее смешной и жалкой, я вновь обрету свою силу.
— Да мы тут все сумасшедшие, — сказал начальник, — даже заключенные. Может, тут климат такой.
Как много развелось самоуверенного народу-то! Но Саша лучше, в смысле самоувереннее, и вообще самый самоуверенный самоуверун.
Что-что, а исправление осужденного в задачи тюремного начальства не входит.
Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка.
Человек так устроен, что везде приживается.
Измена – самое отвратительное из всего, что может быть!
И здесь следует ввести понятие Homo sacer, недавно развитое Джорджо Агамбеном: различие между теми, кто включены в законный порядок, и homo sacer — это не простое горизонтальное различие между двумя группами людей, но также все более и более «вертикальное» различие двух (навязанных извне) способов того, каким образом можно обращаться с одними и теми же людьми. Коротко говоря, на уровне Закона к нам относятся как к гражданам, субъектам права, тогда как на уровне его непристойного Сверх-Я, этого пустого безусловного закона, с нами обращаются как с homo sacer. Быть может, в таком случае, лучшим девизом сегодняшнего анализа идеологии является строка, процитированная Фрейдом в начале его «Толкования сновидений»: acheronta movebo — если вы неспособны изменить свод явных идеологических правил, вы можете попробовать изменить основной свод непристойных неписанных правил.
Любой ум останется незамеченным тем, кто сам его не имеет.
Превращать мужчину в единственный источник поддержки и любви - значит возлагать на него слишком большую тяжесть.
Бубонная, или "черная", чума всего за каких-нибудь четыре года, с 1347 по 1352 год, уничтожила четверть европейского населения...Эпидемия началась в генуэзской колонии Кафа (Судак) на Черном море, откуда была занесена в Италию на кораблях. Известно, что "варвары" татаро-монголы, осаждавшие Кафу, через стены забрасывали в город трупы умерших от чумы...Эпидемия стала следствием одного из первых в истории примеров использования бактериологического оружия.
— Что-нибудь забыл? — Да, забыл. Забыл отшлепать тебя по заднице!
Ощущая гнев, мы часто злимся именно на то, что мы его ощущаем. Чертов гнев! Он сигналит, что мириться с прежней жизнью больше нельзя, что она отмирает. Он говорит, что мы перерождаемся, а рождаться всегда больно. Именно боль заставляет нас гневаться.
Гнев – это фейерверк, символизирующий угасание старой жизни. Гнев – это топливо, с помощью которого мы попадаем в новую. Гнев – это всего лишь инструмент, а не мастер. Нужно уметь подключаться к гневу и подпитываться им. Если делать это правильно, гнев начинает приносить пользу.
Лень, безразличие и отчаяние – вот наши главные враги. А совсем не гнев. Он наш друг, пусть и не самый кроткий, зато очень и очень преданный. Он не смолчит, если нас кто-то предал или если мы предали самих себя, и укажет, когда пришло время действовать, отстаивая свои интересы.
Сам по себе гнев – не действие. Это приглашение к действию.
Крестьянство идёт либо за рабочим, либо за буржуа.
Счастливых периодов в истории не бывает, и всяк народ озабочен по-своему.
«Не верьте ни одному слову из того, что вам будут рассказывать о махновщине…»
Граф об Эмилии:И вот что возмутительно: несмотря на все её чудовищные недостатки, её почему-то все вокруг обожают и без неё не обходится ни одно дело.
- Привет, это я.
Женский голос. Не Дебора. От раздражения задергалось веко. Почему столько людей начинают свои сообщения с "это я"? Конечно, это ты. Но кто, черт возьми, ты такая?
фарш обратно не прокрутишь
Потянувшись за слишком многим, вы рискуете потерять все.
казна робких принадлежит смелому
Чтобы лучше рассмотреть Шелом, Андрэ потянул руки вверх, как вдруг замер.
«Стой!!! Не вздумай снимать! Если ты его снимешь, вся концепция рухнет. Ты не должен снимать его даже теперь, когда тебя никто не видит! В этом смысл твоего проекта. Смысл? Но ведь это идиотизм! Идиотизм? А жизнь вообще есть латентная форма идиотизма. Только где грань между идиотизмом и смыслом? Представь, некто объявит миру: "Я — Собака!" Разденется и станет голый бегать по улицам, лаять на прохожих, кусать за ноги. Все скажут: "Идиот! И поступок его идиотский!" А если этот некто художник, то поступок его уже манифест! А идиоты те, кто в нем смысла не видят! Ты прослужил простым рядовым солдатом армии искусств всю свою жизнь. Ты угробил лучшие годы в окопах, походах,под обстрелами, в грязи, говне, вине, поиске смысла и красоты. И что взамен? Где слава? Где почет? Где ордена? Где звания? Что дало твое служение? Денег у тебя нет. Семьи нормальной тоже нет. Жена и теща тихо ненавидят тебя. Твои гениальные проекты зависают в пустоте. Потому что родился ты в неправильном месте — за забором, в заднице. А одинокий голос из ануса пердежом называется. И всякие мелкобуржуазные хари, может, и слышат его, но из приличия виду подавать не желают. Ты самый банальный лузер! А сейчас у тебя есть шанс! Но если ты его снимешь, то точно станешь идиотом! Ты художник! Объяви миру свой манифест! Сделай из Шелома проект! Подними бунт! Восстание! Человек-Шелом! До такого еще никто не додумался!»
Какая странная мода теперь завелась на Руси! Сам человек лежит на боку, к делу настоящему ленив, а другого торопит, точно как будто непременно другой должен изо всех сил тянуть от радости, что его приятель лежит на боку.
"Very foolish," said Mr. Gibson, echoing his wife's words, but smiling at Cynthia. "But sometimes one likes foolish people for their folly, better than wise people for their wisdom."