Нам что с царем, что без царя… Налоги все едино платить кому-то придется.
Увидеть проявление той самой магии, которая заставляла людей цепенеть, оказалось странным. С виду мужик и мужик, а пальцы-то у него дымятся! С другой стороны, хорошо, что дым идет не из ушей. От восхищения моим умением составлять соглашения.
Иногда я себя чувствую мальчиком, а то вдруг так стар, словно мне сто лет и у меня не черные глаза, а серые. Усталость какая-то... Откуда усталость, когда я еще не работал?
Уже серьезно и даже торжественно Колесников сказал:
- Народ, Саша, работал. Его трудом ты и утомился.
- А тоска, Василий?
- Его тоскою тоскуешь, мальчик! Я уже не говорю про теперешнее, ему еще будет суд! - а сколько позади-то печали, да слез, да муки, того-этого, мученической. Тоска, говоришь? Да увидь я в России воистину веселого человека, я ему в морду, того-этого, харкну. Ну и нечего харкать: нет в России веселого человека, не родился еще, время не довлеет веселости.
Порочные женщины бывают от порочных мужчин: первые для того дурны, что последние не стоят лучших.
Было очевидно, что своей судьбой де Шарлю управлять не умел; управлять – это не то, что говорить, хотя бы и красиво, и не то, что мыслить, – хотя бы и остро.
Война всех одинаково облагает данью: мужчины расплачиваются кровью, женщины - слезами.
Небо больше радуется одному раскаявшемуся грешнику, чем ста праведникам, которые никогда не согрешили
Меня здесь не было, и я ничего не знал об этом. Но теперь, когда я вернулся, я с радостью отдал бы все на свете, чтобы иметь право сказать тебе: вернись в комнату - на дворе дождь!
Иногда жизнь ужасно несправедлива и ее приходится исправлять.
«Ни один реальный человек не может оправдать сказочных ожиданий.»
Надо научиться не замечать себя, чтобы многое видеть
Контролирующего больше всего пугают разъединение и отречение. Он не замечает того, как интенсивно сам создаёт проблемы и конфликтные ситуации, в результате которых исключает дальнейшее общение с отдельными людьми. Создавая, притягивая к себе ситуации, в которых он каждый раз от кого-нибудь отрекается, он в то же время не видит, что боится этиъ ситуаций. Скорее наоборот, он уверяет себя, что эти разрывы и отречения для него благотворны. Он думает, что таким образом не даёт себя одурачить или использовать. Его общительность и готовность к новым знакомства мешают ему осознать, сколько людей он вычеркнул из своей жизни. Окружающие видят это гораздо лучше.
С проявившейся рано методичностью я прочесывал собрания сочинений насквозь. Сбой случился лишь однажды, когда взялся за темно-зеленый тридцатитомник Диккенса: подкосил меня восьмой, толще всех, том с романом "Барнеби Радж", который читал, по-моему, только Диккенс и я.
– Вот что значит быть удачливым менеджером. Всегда страдает жена.
АА явно противоречит себе. На основании каких научных данных они с такой уверенностью заявляют, что это заболевание неизлечимо, если даже не могут дать точного определения самой болезни и установить, больны вы алкоголизмом или нет? Средства излечения не существует, но выздоровление возможно. В чем разница между средством излечения и выздоровлением? Почему человек, не бравший ни капли спиртного в рот в течение 20 лет и не имеющий намерения снова выпивать, начинает свой монолог с фразы: «Я алкоголик»? А человек, свалившийся пьяным после шести литров пива, не считается алкоголиком — он просто расслабляется на выходных. С другой стороны, сотрудник офиса, который периодически прикладывается к своей фляжке в рабочее время, автоматически получает клеймо алкоголика.
Эврипид, в сравнении с Эсхилом и Софоклом, казался некогда трагиком упадка. Его находили слишком утонченным, изысканным, лишенным той громовой силы, которая есть у его предшественников, упрекали за то, что он отошел от правды жизни и допустил чудесное в своих трагедиях. Но так ли это?
Действительно, боги развязывают у него узлы человеческих страстей сверхъестественным вмешательством; он обнажает два вечные начала мира, «Я» и «не-Я», Аполлона и Диониса, до последней, почти безобразной, наготы, он знает борьбу между ними и уже символизирует ее в «Ипполите» борьбой двух богинь – Афродиты и Артемиды. Может быть, у него уже слишком много сознания, что лишает его стихийной, первобытной мощи Эсхила и совершенной гармонии Софокла; но именно это острое и тонкое сознание и преобладание его над стихийностью, глубокая прозрачность символов, разлад, ослабляющий и углубляющий его, и приближают к нему нас, людей с душами, едва пробудившимися к сознанию, еще такими же раздвоенными, как душа Эврипида. Так же, как он, мы поняли, что трагедия мировой жизни заключается в окружающей, в проникающей нас великой борьбе двух великих начал; так же, как он, увидели, что говорить о ней можно только символами, и как он – слишком острым и тонким сознанием еще не сумели найти последней гармонии последнего соединения.
Швейцеру было всего 25 лет. Он не успел еще проявить все скрытые в нем возможности. Но уже и тогда были ярко заметны две черты его сурового характера: сильный, направленный прямо к цели практический ум и железная воля.
Он постоянно работал над собой и обещал в будущем занять исключительно крупное место в рядах террористов. Резко бросалась в глаза его любовь к техническим знаниям: химии, механике, электротехнике. Он не только следил за литературой по вопросам общественным, в свободные часы он изучал любимые им науки.
Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной жизнью: ему необходима жизнь деятельная; и он создаёт её, если она не дана ему судьбой
Вот почему так некоторые люди устроены: едва узнают о чужой беде, начинают думать не о том, как помочь, а о том, как нагреть на этом руки.
Для того, чтобы переделать мир, надо иметь власть.
"Когда дело доходит до схватки между теми, кто верит в жизнь, и теми, кто верит в смерть, борьбу нужно вести на условиях последних".
День за днем складывались в недели, недели быстро превращались в месяцы, а ни он, ни она так ни разу и не попытались понять, о чем тоскует каждый из них, оставшись один, что заставляет их петь в цепях, подняв лицо к небу, стоит им остаться одним.
Сначала нужно возвратить пощечины и только во вторую очередь – подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить все хорошее – сто лет, а все плохое – двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов девятнадцатого и двадцатого века.
люди в первую очередь руководствуются страхом, а уж потом – другими эмоциями.
— Совсем как гонки колесниц, — говорит голос ведущего или интервьюера, гладкий, подбадривающий.
— Этих я сроду не видал.
— Нет, сэр, я говорю про древних римлян. Задолго до вас.
— Да уж, должно быть, еще до меня. Мне сто два года, вот как.
— Замечательный возраст, сэр.
И впрямь.