– Но если я выйду за викария, папа мне все простит!
– Браун-то об этом знает? – перебила мисс Уоррен.
– Нет. Но ему и не надо, опомнится уже женатым, – честно сказала Бэйби. – Он ужасно милый, симпатичный и очень умный, но намеков не понимает вообще, так что его надо ставить перед фактом!
Иногда, когда становилось слишком тяжело, я тоже спрашивал его: зачем? Зачем я живу, зачем выживаю? А он говорил в ответ: пока ты жив, у тебя есть шанс. Умереть всегда успеется, но потом уже ничего не поправить. Любое страдание – временно, а смерть – это постоянное решение временной проблемы.
Тебе нужен кто-то, ради кого ты будешь жить… Сейчас у тебя есть то, ради чего ты готов умереть, но это не одно и то же.
– Я не хочу их убирать, – признался Шелтер. – Хоть и не вижу их почти, я знаю, что они там. Шрамы помогают мне помнить. Помнить, кто я и каково быть рабом. Когда поднимаешься выше тех, кто еще недавно тебя топтал, велик соблазн стать таким же. Причинять боль в отместку за то, что ее причиняли тебе. Причем всем без разбора. Велик соблазн отступиться, забыть все, что было, и просто жить этой новой жизнью, наслаждаясь властью и роскошью. Но я должен помнить. Помнить, чтобы все изменить.
– Милая, запомни раз и и навсегда, – неожиданно резко велел Шелтер, поворачиваясь ко мне, – никто не может лишить тебя чести насильно. Тебя могут унизить, растоптать, изнасиловать, избить, но единственный, кто теряет честь в данном случае, – тот, кто утверждает свою силу за счет твоей слабости. Твоя честь не в невинности, забудь этот свой религиозный бред. И не в том, чтобы не позволить плохому случиться с тобой.
– Нет бесчестия в том, чтобы уступить обстоятельствам, милая. Уступить, чтобы выжить, если тебе есть ради кого или ради чего жить. Всегда помни об этом. И никогда ничего не бойся. Любое страдание – временно, каким бы ужасным ни было, оно заканчивается. Все, что не убивает, делает тебя сильнее. И злее. А то, что тебя однажды убьет, навсегда лишит любых проблем, подарит покой, о каком при жизни каждый из нас может только мечтать.
– Ну в самом деле, на какую хворь могу пожаловаться я?
– Мозоль на языке, – не удержался я.
– Не пойдет, – ничуть не обиделась она. – Если и бывали водянки, когда я только научилась говорить, то давно прошли, а нынешняя мозоль тверже конского копыта! Вейриш? Вы почему покраснели?
– Ты, – громадный палец уперся в грудь Фергии, – меня убьешь.
– Что, вот так сразу? – Та пошатнулась, но устояла. – Мы же едва знакомы!
– Бывает этакая… последняя страсть на закате жизни.
– Что, господин Нарен рассказывал? – шепотом поддел я.
– Нет, если с ним такое и случалось, то он в жизни в этом не сознается… А свидетелей, если они вообще были, подозреваю, и в живых нет, – ухмыльнулась она.
– Ваши шутки, Фло, отвратительны, – заметил он. – Хотя бы потому, что ничуть не смешны.
– То есть слишком похожи на правду?
– Вы чудовищны, Фло, – раздался у меня над ухом голос Лауриня, и он отобрал у меня поводья своего жеребца. – Отчего бы вам, как всем дамам, не носить при себе зеркало?
– На кой оно мне? – поразилась я.
– Хотя бы для того, чтобы не размазывать грязь по лицу.
– Ничего страшного, – пожала я плечами, – немного сажи на щеке нисколько не вредит моему самолюбию.
– Несомненно, моя компания вам куда приятнее, нежели общество незнакомого трупа, – поддела я.
– Как сказать, – серьезно ответил он. – Трупы по меньшей мере молчат!
Люди дрессирут львов и тигров? Ну а домашние кошки в отместку великолепно дрессируют людей! Просто прекрасно у них получается! Во имя равновесия!
Наличие многих - признак отсутствия единственной.
- Это все комары. Мне кажется, их здесь специально разводят. Этакий вид пытки… - доверительно сообщил Кьерстен, действительно чувствуя себя почти сносно. - А еще второй день подряд они мне приносят картон, называя это едой! Правда, с утра была какая-то слизь. По всей видимости, каша.
Сегодня разучиваем традиционный танец демонов. Танец с саблями. Обязательно танцуется на свадьбах. Все, кто не рассчитывает на такой брак, могут быть свободны. Всем интересно? Замечательно. Итак, разбились на пары. Встали друг против друга. Ноги чуть согнуты в коленях. Смотрим на движения ног, показываю. Так, так, теперь прыжок! И так! Запомнили? Еще раз, смотрим! И раз, и два, прыжок, и четыре! Повторяем. Стоп! Спинки, спинки прямо. И раз, и два, прыжок! И четыре. Мдя... взяли сабли. Начинаем танцевать с саблями. Что? Тяжелые? Конечно, тяжелые, и острые. Конечно, настоящие! А вы как планировали, с игрушечной саблей со свекровью танец танцевать?
Женихи, они..., - Аэиа задумалась, подбирая сравнение, - они как рыба, стаями ходят. То не клюет, не клюет, а потом раз, и пошло!
- Да, признаюсь честно, сегодня лекция задела слушателей за живое. Давно я не видел такого энтузиазма, давно.
- Ну, может быть, это потому, что раньше лекцию на тему: 'Главный враг женщины - ее мать', вы читали в женских группах?
- А эта?
- Мужская, и все после развода.
"Ему нужны только вы, больше никто ему не нужен, - как говаривал личный секретарь дьявола, уволакивая доктора Фауста."
Женщина - это вам не металлическая мебель; она - цветок. Она не хочет деловитости. Ей нужны солнечные, милые слова. Лучше говорить ей каждый день что-нибудь приятное, чем всю жизнь с угрюмым остервенением работать на нее.
Отчего темнота так усиливает сознание опасности?
Планета вращается, знаете ли. Можно вращаться вместе с ней, а можно зацепиться за что-то и протестовать, но тогда тебя свалит с ног.
- Я действительно устал от боли, которую слышу и чувствую, босс. Я устал от того, что постоянно куда-то иду, одинокий, всеми покинутый. У меня никогда не было друга, который составил бы мне компанию, сказал, куда мы идём и зачем. Я устал от людей, которые так ненавидят друг друга. Их мысли режут меня, как осколки стекла. Я устал от того, что часто хотел помочь и не смог. Я устал от тьмы, которая окружает меня. Но больше всего устал от боли. Её слишком много. Если бы я мог положить ей конец, мне захотелось бы жить дальше. Но я не могу.
Нелепая любовь лучше, чем вообще никакой.
Я устал от людей, которые так ненавидят друг друга.