Если боишься опоздать, делай всё заблаговременно.
"Это зола от многих людей, в ней всё перемешалось - так сказать, интернациональная зола."
"Мальны упоминались чуть ли не в каждой легенде. Уже в ранней юности Кит считал эти истории, повествовавшие о древнем таинственном народе, сказками для детей. В одних мальнов описывали как бессмертных существ, в других называли долгожителями, великими воинами, обладавшими неимоверной физической и духовной силой, способной сравнять с землей любые армии и города."
Ну, не урод, не болен, но дурак. Не из тех, кто, складывая шесть и семь, получит восемь разных результатов, нет. А просто из тех, кто спесив до глупости. И не может предположить ума в ком-то, стоящем хоть на ступеньку ниже его. Такими очень легко управлять.
он не был ни рыцарем на белом коне, ни светлым принцем. Он был мужчиной двадцати пяти лет, который в любой непонятной ситуации предпочитал прятать голову в песок.
Страдание – это жизнь! Без страдания нет жизни! Кто живёт, тот страдает. Кто хочет жить, тот должен страдать. Ты ведь тоже страдаешь, поэтому и живёшь.
«-Из могил, из-под земли, - сказал Влас Петрович. – Я видел братскую могилу в овраге у Гремучего ручья, ту самую, куда немцы сбросили тела своих же солдат. – Часть из тех, кого там похоронили, выбрались на следующий день»стр.181
-Поздравляю с днем рождения! Желаю здоровья и счастья, ну и всего того, чего ты сам себе желаешь! -задорно отчеканила Юля и протянула Андрею коробку, довольно улыбаясь во весь рот.
-Спасибо! -Андрей взял коробку и нетерпеливо сорвав бант открыл ее. -Свекла!? - возмутился он.
- Тебе что уже кто то подарил такую же!? - надув картинно губки спросила Юля, едва сдерживая смех.
И мне не хочется начинать наше противостояние. Но рассудок подсказывает, что это лишь моя слабость.
Сколько труда, любви, искусного мастерства вкладывается в создание удовольствия, которое длится всего-то мгновение и которое лишь единицы спообны оценить по-настоящему.
Самый разумнейший может лишиться мгновенно рассудка, Может и слабый умом приобрести несказанную мудрость.
Маленький обезжиренный латте Стерва стервой.
Нельзя так… Словно падать с неба звездой, умирая. Будто гореть, сжигая саму себя дотла. И все это… каждый раз, как в первый. Болезненно остро. Обжигающе смело. С бесконечным ощущением правильности происходящего.
Фрэнк с Томом зашли в помещение, где находилось около пятидесяти туристов и еще несколько человек из Восточного сектора — последние были нагружены свертками и пакетами с фруктами, консервами и колбасами, а также коробками, вероятно, с какой-то новой одеждой. Это были все больше пожилые люди, возвращавшиеся в Западный Берлин после очередного посещения своих детей и родственников.
Том и Фрэнк дождались, когда девушка за зарешеченным окном выкликнула их (семизначный) номер, после чего они были допущены в другую комнату с длинным столом, охраняемую солдатами в серо-зеленой форме. Им вернули паспорта, после чего обменяли дозволенные шесть с половиной дойчмарок на местные. Том небрежно засунул свои в задний карман брюк.
Наконец их выпустили на свободу, и они зашагали по Фридрихштрассе, которая продолжалась и тут, за Стеной. Том обратил внимание Фрэнка на дворцы прусской королевской семьи. Вид у них был обшарпанный, и Том с раздражением подумал о том, почему местные власти не удосужатся сделать их более презентабельными — не покрасят хотя бы и не расставят возле них кустики в кадках. Фрэнк безмолвно оглядывался по сторонам.
— Это Унтер ден Линден, — довольно мрачно сказал Том.
Он сделал над собой усилие и бодро потащил Фрэнка направо. Они снова оказались на Фридрихштрассе. Здесь было более оживленно. Возле кафе и ресторанов от дверей до середины тротуара тянулись длинные стойки, за которыми завсегдатаи хлебали суп, жевалисэндвичи и пили пиво. Среди них было много рабочих в запыленных комбинезонах.
— Куплю-ка я, пожалуй, ручку. Будет забавно иметь что-нибудь приобретенное в советском секторе, — сказал Фрэнк.
Они подошли к канцелярской лавке, но на входной двери красовалась красноречивая надпись: «Закрыто, потому что мне так захотелось». Том, смеясь, перевел ее на английский и сказал, что наверняка им скоро попадется еще один магазин. Вскоре они действительно нашли еще один, но и он был закрыт. Записка на дверях гласила: «Закрыто по случаю похмелья». Фрэнк пришел в полное изумление:
— Это у них такой своеобразный юмор, что ли? — озадаченно произнес он. — Потому что если всерьез, то это просто полное разгильдяйство!
Томом постепенно стало овладевать уныние — точно такое же, как во время того, первого посещения Восточного сектора. Особенно угнетающе действовал на него вид людей, одетых серо и бедно. Если бы не желание Фрэнка увидеть все своими глазами, Том ни за что не поехал бы сюда второй раз.
Не стоит недооценивать тщеславие писателя, особенно писателя посредственного.
Один штабс-капитан сапер, назначенный нам в отделение, додумался читать нам вслух "Бурсу" Помяловского. Мы веселились от души, слушая чтение, но после ухода воспитателя проделывали в классе на практике все, что проделывали бурсаки и до чего сами мы не доходили.
Каждый раз он готов умереть, если я решу сказать «нет». И каждый раз он все равно умирает, по чуть-чуть.
Ради сердечных порывов, право же, стоит жить.
Человек - живое существо, и каждый порой может ненамеренно выдать свои скрытые чувства и желания.
Пес без хозяина — считай, мертвый пес.
— Не, ты точно садист, — засмеялась Настя. — Ты нас зачем по этой крутизне погнал, если человеческая дорога рядом была?
— А чтобы себя испытали, — улыбнулся Женя.
Послевкусие показалось странным, словно вино перебродило, но ей было все равно: подростки употребляли алкоголь не за его вкусовые качества. Он был эффективным средством сделать тебя круче, веселее и общительнее.
...Власть в операционной превращает тебя в человека, который все делает правильно. Близко к писательству.
— Писательство, наоборот, превращает тебя в человека, который все делает неправильно. И только иллюзия, что когда-нибудь сделаешь правильно, позволяет хоть как-то двигаться дальше. Иначе была бы крышка. К счастью, писательство, как и другие патологии, ломает не до конца.
– Значит, так, – продолжал он, поднимаясь с двумя чемоданами по гладким ступенькам, – всегда в доступе, всегда на связи. На крики «Потолок падает!» не реагировать, дверные ручки не трогать – они в мыле. На косяке ведро, под подушкой клоп, шнурки связаны, трусы зашиты. Не знаете, что делать, – берите твистер. Перед директрисой все валите на забродивший компот. Пасту прячем, телефоны на ночь не забираем – у них у всех будильники на три часа заведены. Так, что я еще забыл сказать? – Леха остановился, чтобы подумать.– Может, когда уходит ближайшая электричка? – спросил Женька и обежал его сзади, преградив путь в коридор.– Нет. – Леха отодвинул его и пошел дальше, но на последней ступеньке снова остановился. – Вот, вспомнил: шампунь на голову сразу не лейте, сначала на руку. Гуашь они туда подмешивают. Отмывается потом плохо, а если еще аммиак из изолятора стащат…
Если надо сделать дело, ты идешь и делаешь его, слепой там или не слепой. Этому Сэмми давно уже научился - ты мужик, ты не слабак. И потом, не во всем из случившегося виноват только он. Кое в чем да, но не во всем. За все отвечать невозможно; только не в этом мире: в этом мире, друг, точно тебе говорю, ты никогда не отвечаешь за все. Но с другой стороны, и никаких других мудаков винить не приходится, сам все сотворил, так что просто жми, на хер, вперед, занимайся делом, мать-перемать.