Она просто физически не смогла уйти от этого мужчины . Это было необъяснимо и поэтому так страшно.
Знаешь, когда мы окончательно теряем дорогих нам людей? Когда больше не ощущаем боли от их потери.
Наверное, самое болезненное потрясение испытываешь, когда вдруг понимаешь, насколько был слеп.
«Спасибо, что ты родился», «мне не достался билет, и теперь я умру», «он посмотрел на меня, значит, мы поженимся» – очень многие любят произносить такие громкие фразы. Мы с Наруми не исключение, но мне не нравится, когда о замужестве говорят только тогда, когда у айдола все хорошо...
Страшно сделать что-то необратимое.
Кто-то мастерски готовит пищу, я же умею тщательно подбирать и готовить свои воспоминания.
Есть причины для того, чтобы все было так, как оно есть.
— Врагов нужно убивать, — прорычал теблор, — а не заключать в темницы.
Не всегда можно разгадать что-то, просто взглянув на это, - поспешил сказать он. Иногда нужно немного покопаться, чтобы узнать правду.
— Мой дорогой, — вздохнул доктор, — движение человеческой мысли не остановишь.
— Надо постараться, — строго указал инспектор.
"Лучший способ для меня понять, смогу ли я подружиться с человеком, - подумала тогда Рина, - это проверить, приятно ли с ним молчать"
Вопреки всему некоторые люди, хочется нам этого или нет, играют кардинальную роль в нашей судьбе, давая ей совершенно иной поворот; они как бы делят нашу жизнь надвое.
...мы, волосатые, всегда вообще брали пример с американских хиппи, зачитывались книжками (кто мог достать и знал язык) о них и о битниках (сейчас-то я думаю, что американские хиппи тоже не много сами написали из-за своей лени...) и рассматривали те редкие фото оттуда, которые до нас доходили в скупой советской печати. То в журнале «Ровесник» что-то проскочит, то в «Комсомолке», то в буклетике с пластинками «Меридиан», то в «Вокруг света», так как в проталкиваемом совком по всему миру пацифистском движении именно волосатые-полосатые играли не последнюю роль своей численностью. Еще у многих валялись стопки пропагандистских журналов «Америка» и «Англия» (последние намного реже), где были статьи про Вудсток, рок-революцию, студенческие тусовки, кино и театр, контркультуру, психоделики, коммуны в Калифорнии и вообще молодежную свободу.
Я перевернулся на бок и вгляделся в пол. Под ноги мне был подостлан темный коврик. Мне вспомнилось, что некогда именно здесь лежал потертый зеленый половик, на котором несколько раз в неделю я аккуратно выстраивал ряды пластмассовых солдатиков: их было больше сотни, и я хранил их в двух жестяных коробках из-под печенья. Я протянул руку и провел кончиками пальцев по коврику – и тут передо мной всплыло воспоминание: однажды в полдень, когда я с головой ушел в мир моих солдатиков, снизу послышалась яростная перебранка. Голоса звучали так свирепо, что даже я – ребенок лет шести-семи – я понял: ссора далека от заурядной. Я все же успокоил себя, что ничего необычного не происходит, и, прижавшись щекой к половику, продолжал военные действия. В середине половика зияла прореха, всегда доставлявшая мне массу неприятностей. Но на этот раз, на фоне доносившихся снизу криков, меня впервые осенило, что прореха может служить зарослями – преградой, которую мои солдаты должны преодолеть. Это открытие меня по-настоящему взволновало: еще бы, оказалось, что помеха, угрожавшая подорвать мой воображаемый мир, на самом деле легко превращается в его составную часть. «Заросли» стали впоследствии ключевым фактором во многих битвах, которые я разыгрывал.
Все это припомнилось мне, пока я продолжал упорно глазеть на потолок. Конечно же, я хорошо понимал, что все окружающее меня в комнате основательно переделано. Тем не менее мысль, что после стольких лет я вновь оказался у себя, в моем детском святилище, приносила мне чувство глубокого удовлетворения. Я закрыл глаза – и на миг мне почудилось, будто вокруг меня по-прежнему расставлена та самая старая мебель. В дальнем углу направо – высокий белый гардероб со сломанной ручкой. На стене у меня над головой – рисунок собора в Солсбери, выполненный моей тетушкой. Прикроватная тумбочка с двумя ящичками наполнена моими тайными сокровищами. Напряжение дня – долгий полет, путаница с расписанием, проблемы Густава – отступили в сторону, и я ощутил, как медленно соскальзываю в глубокое обессиленное забытье.
За направлением детской мысли порой чрезвычайно трудно проследить. Даже матери.
Много раз я ложился спать, мечтая о приходе смерти. Я чувствую себя недостойным. Виноватым в том, что выжил. Смерть не придет, я обречен вечно плыть по течению настоящего времени.
Никто из детей будущего поколения никогда не узнает, на что это было похоже. Они этого никогда не поймут.
Когда все закончится, мы тихо смешаемся с живыми и ничего им не скажем.
Мы будем разговаривать, спать, заниматься повседневными делами как все люди.
Мы запрем все, что видели, в безмолвии наших душ,- там, куда не сможет пробиться ни единое слово.
Если б я мог, я полными пригоршнями начерпал бы музыки из воздуха и напихал её себе в рот.
«Перед глазами встал тот день 1914-го – было ближе к осени, конец августа, ясно, тепло, Таневский лес еще зеленый, с редкими золотыми монетами, летевшими с крон»стр.24
Бэби Сагз решила, что раз уж жизнь, проведённая в рабстве, «испоганила её ноги, спину, голову, глаза, руки, почки, чрево и язык», то теперь у неё не осталось ничего, кроме её большого сердца — которое она тут же и заставила трудиться.
Мне всегда казалось, что люди голосуют за новое правительство не потому, что они на самом деле согласны с его политикой, а потому, что хотят перемен. Они почему-то думают: все будет лучше при новом правительстве. Да, люди глупы, но их мнение основано скорее на настроении, капризе и атмосфере, чем на тщательно продуманным аргументом.
Моя кастелянша очень опытна и сведуща, вы не найдете в ней ни одного недостатка.— Один уже нашла, — ровным голосом ответила я. — Она не моя кастелянша.
- И что торгуешься ты так, что проще уступить, чем переспорить.
– Ну а какая покупка без торга. Это и себя, и торговца не уважать, – усмехнулся Мишка.
Триумф зла — бездействие доброго человека.
– Скорее, Светлана пожадничала, – резонно возразила Косарь. – Зачем тратиться, если можно сэкономить, все равно Краминовой «умирать».
Если существуют душевные муки сильнее мук ревности, так это бесплодные сожаления.