Знаешь, иногда стоит сесть в тишине и выплакать все слезы, потом легче становится.
Я и сам был мальчиком, а потому знаю, что он такое, либо дурак, либо мужчина, задыхающийся в детской оболочке и рвущийся наружу.
...смелым удача помогает.
– Чтоб стать похожим на кого-то, нужно… ну, как бы влезть в его шкуру. Думать, как он, чувствовать, как он… переживать… обрасти его заботами, его знаниями, умениями, его добродетелями и пороками… чтоб стать кем бы то ни было, нужно сначала понять, как он дышит… А когда поймешь, поверить, что ты – это и есть он. И только где-то глубоко-глубоко в сознании хранить память себя-актера. Того, кто управляет всем этим спектаклем, пока герой, находящийся снаружи, на самом деле живет, любит, ненавидит, совершает преступления и подвиги.
– То есть, в каком-то смысле, ты и впрямь превращаешься, – изумленно промолвил Ильтар.
– Отец рассказывал о великих актерах прошлого, – ответил Нэллен. – Он говорил, что им не нужно было ни одеяний, ни грима, чтоб перевоплотиться. На сцену выходил сгорбленный, абсолютно лысый старик и вдруг превращался в юную ослепительную красавицу с волосами до полу. И никакой магии. Просто он верил в себя такого, и зрители верили вместе с ним.
- Вы, дон Аугусто, как истинный клоун знаете, что наше ремесло заключается вовсе не в том, чтобы смешить людей. Мы показываем миру его изъяны, только мир не догадывается об этом.
«За Оленёнком было трудно наблюдать без улыбки: тонконогая, веснушчатая, с огромными карими глазами, она никогда не сидела на месте. Всё вокруг казалось ей интересным».
– Терпи, еще чуть-чуть, потом мы закончим университет и будем реветь навзрыд, обнимая родные стены любимого здания.
– Не знаю, не знаю, Настюш. Я лично рассчитываю залезть в бальном платье на крышу универа и крикнуть: «Я это сделала!».
– Ну-ну, ты физруку скажи свою идею, чтобы он оценил. А то у тебя вечно что-нибудь болит, когда надо сдавать нормативы, – проворчала я.
– Конечно, болит, как только в спортивный зал захожу. Вот и сейчас… спина… прямо трещит от боли, а добрый Анатолий Евгеньевич как назло болеет. А он такой понимающий мужчина!
– Клодетт, вы мне надоели. Могу я поговорить с невестой без вас?
– Разумеется, нет, – холодно ответила «Клодетт». – Вы и при мне ведете себя так, что за девочку становится страшно. А уж без меня развернетесь во всю мощь своей неуемной фантазии. Крысы, окуситы, артефакты…
-А у вас есть семья?
-Да. Моя подруга проститутка, у нас маленькая горная хижина в борделе. Заходите, она сварит прекасный кофе. У нас всегда чистенько и уютно, даже после землетрясения!
Наше время должно определить двумя противоположными чертами – это время самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных идеальных порывов духа. Мы присутствуем при великой, многозначительной борьбе двух взглядов на жизнь, двух диаметрально-противоположных миросозерцании. Последние требования религиозного чувства сталкиваются с последними выводами опытных знаний.
Умственная борьба, наполняющая XIX век, не могла не отразиться на современной литературе.
Преобладающий вкус толпы – до сих пор реалистический. Художественный материализм соответствует научному и нравственному материализму. Пошлая сторона отрицания, отсутствие высшей идеальной культуры, цивилизованное варварство среди грандиозных изобретений техники – все это наложило своеобразную печать на отношение современной толпы к искусству.
Они вышли,а я машинально поднесла к губам по-прежнему пустую кофейную чашку и вдруг поняла,что сижу с оттопыренной от булки щекой.
Калон снова выругался.
– Нет, вы скажите, – крикнул он, – когда придут за этой кровожадной гадиной? Убила родную сестру, украла у меня полмиллиона…
– Ладно, ладно, пророк, – усмехнулся Фламбо, – чего там, этот мир – только марево…
Люди редко делают что-нибудь неожиданное.
Стоит поставить что-то под запрет - и человек возжаждет этого как спасения своей души, особенно когда это «что-то» - источник невообразимого богатства.
"Только потеряв всё, начинаешь ценить малое"
Оказывается, у меня какая-то упрямая голова: когда мне нужно думать об одном, она обязательно думает о другом. Я решил, что с такой головой лучше совсем не думать, и быстро заснул.
"Яйца - это живые существа. Только жизнь незаметна в них. Она как будто дремлет внутри яйца. Но если яйцо начать нагревать, жизнь пробуждается, и внутри яйца станет развиваться зародыш, который постепенно превращается в маленького птенца. Как и все живые существа, яйца дышат..."
Перемены наступают незаметно. Надо лишь приоткрыть дверь — и они войдут в твой дом сами. Новая шляпка, или служанка, или стрижка — кто знает, что послужит ключом?
Комплименты – это как печенье с шоколадной крошкой, слишком много его не бывает.
– Позвольте, я взгляну на вашу ауру?
– Конечно. Делайте, что считаете нужным.
–...Запомните, лерессы, наша аура – весьма тонкая штука, – тут же зашептал на ухо внутренний голос высоким, удивительно чистым сопрано. – Прикасаться к ней без спроса – верх неуважения и дерзости, а иногда даже признак прямой агрессии, на которую вы можете с полным основанием ответить тем же. Всегда спрашивайте соизволения у носителя, даже если перед вами окажется наивный новичок. Не вздумайте действовать силой – вы можете промахнуться с противником. Никогда не открывайте свою ауру полностью. И помните: никто не имеет права трогать её без вашего ведома...
– В смысле, если это будет безопасно, конечно, – поспешно исправилась Айра, начавшая доверять своим необычным видениям. – Ну, я имею в виду, для меня... и для вас тоже.
От рождения все профаны страдают дефектом зрения, который заключается в том, что они видят только форму вещей, но не видят их сущности…
Я подозрительно оглядела мужчин. Те с неожиданной нерешительностью смотрели на меня, словно размышляя, что же дальше делать с таким страшным зверем – беременной женщиной.
Правда, лично я не верю, что воспитанием можно многое изменить. Если у ребенка плохой характер, то уж ничего не поделаешь. Одни становятся преступниками потому, что имели трудное детство и видели слишком мало любви, другие – потому, что были слишком избалованы.
Мы способны пережить последствия. Может, нам не хватает обычной совести, а может, мы и в самом деле чудовища.
Я гранат с влажными зернами, и каждое из них – убийство, которое мне предстоит совершить в будущем. Когда зерна во мне закончатся и не останется ничего, кроме плоти, я встречусь с моим создателем. Я требую этого.