В жизни любого человека рано или поздно наступает момент, когда устаешь настолько, что хочется лишь лечь на землю и обрасти мхом.
И про то, что у человека всё на роду написано, вы заблуждаетесь. Жизнь - это не книга, по которой возможно двигаться лишь вдоль написанных кем-то за Вас строчек. Жизнь - равнина, на которой бессчётное множество дорог; на каждом шагу новая развилка, и человек всегда волен выбрать, вправо ему повернуть или влево. А потом будет новая развилка и новый выбор. Всяк идёт по этой равнине, сам определяя свой путь и направление - кто на закат, ко тьме, кто на восход, к источнику света. И никогда, даже в самую последнюю минуту жизни, не поздно взять и повернуть совсем не в ту сторону, к которой двигался на протяжении долгих лет. Такие повороты случаются не столь уж редко: человек шёл всю жизнь к ночной тьме, а напоследок вдруг взял и обернул лицо к восходу, отчего и его лицо, и вся равнина осветилась другим, утренним сиянием.
Гуманитарным образованием по-настоящему наслаждаешься дважды. На старте, когда ощущаешь себя человеком, познавшим заковыристые тайные имена всех вещей и явлений, а потому получившим над ними некую тайную власть. И на склоне лет, когда снисходительно позволяешь себе забывать всю эту терминологическую чепуху, которая, будем честны, так и не пригодилась.Брат
Борода не зря отличает буржуа от лакея; она ведь еще и признак респектабельности.
Как же теперь домой отсюда выбраться? Стоп. Домой - это куда? Родная страна - Россия... да, Россия. Тургенев, Толстой, Гоголь. Чехов. Теория относительности Эйнштейна, главная последовательность звезд, закон гравитации, а квадрат плюс бэ квадрат... свадьба. Всплески задорной музыки, белое платье... Чайковский, Рахманинов... марш Турецкого, венгерский вальс, Ванесса Мэй. Урсула ле Гуин и 'Аватар', полет Юрия Гагарина и МКС, термоядерная бомба и академик Сахаров. Непонятная перестройка непонятно чего.
В жизни важно уметь выбрать для всякого дела нужный момент. В этом вся суть.
Части картины располагаются в XVI веке около средней оси или же, где ее нет, таким образом, чтобы между половинами картины существовало совершенное равновесие, которое хотя и не всегда поддается точному определению, все же очень явственно чувствуется при сопоставлении с более свободным распределением частей на картинах XVII века. Здесь та же противоположность, которая обозначается в механике терминами устойчивое и неустойчивое равновесие. Что же касается проведения средней оси, то изобразительное искусство барокко питает к ней самое решительное отвращение. Чистая симметрия исчезает или же делается незаметной при помощи всякого рода нарушений равновесия. (С. 147)
2. Симметрия и в XVI веке не была всеобщей композиционной формой, однако к ней прибегали очень часто; в тех же случаях, когда она не дана в осязательной форме, ее всегда заменяет ясно выраженное равновесие половин картины. XVII век превратил это устойчивое отношение равновесия в отношение неустойчивое, половины картины утрачивают сходство, и чистая симметрия ощущается барокко, как нечто естественное, лишь в пределах узкой области архитектурной формы, тогда как живопись совершенно преодолевает ее. (С. 149)
Хочешь искупаться в бассейне? – вдруг спросил. – Нет, – быстро выпалила я. – И правильно. После обеда лучше сразу не лезть в бассейн. Тогда, может, устроить тебе экскурсию по дому? Или показать конюшню? Купил недавно арабского скакуна. Пойдем, покажу конюшню, – говорил с воодушевлением. Лошади… Никогда не каталась на них.
- Он был бы доволен это услышать. Кажется, он падок на похвалы.
- Большая часть живых существ на них падка. Думаю, ты тоже, красотка.
- Красотка - это не похвала. - Тэсс скрестила на груди руки. - Это какая-то чушь.
- Да ладно. - Варджин слабо качнул хвостом и оскалил зубы в хитрой усмешке. - Напрягаешься, будто я предлагаю немедля завести выводок. Просто ты интересная. Мне приятно на тебя смотреть и разговаривать. Я имею право об этом сказать.
- А я - сделать вид, что ты разговариваешь со стеной.
Да, тяжело быть второй половинкой трудоголика. Ничего, моей лени хватит на нас обоих.
Любимая — я не знаю, что из этого выйдет, и я нисколько не хочу знать этого. Не могу себе представить, что когда-нибудь я полюблю другого человека. Я имею в виду — не так, как тебя, я имею в виду — пусть даже маленькой любовью. Я исчерпал себя. И не только любовь, но и все то, что живет и дрожит за моими глазами. Мои руки — это твои руки, мой лоб — это твой лоб, и все мои мысли пропитаны тобой, как белые холстины коптов пропитаны тысячелетним невыгорающим пурпуром и королевским цветом золотого шафрана.
Весь обед мы — я, коза и курица — косились на Санджея.
Тогда эти светлые головы улыбаются натянутыми улыбками и говорят ее родителям: «Умна не по годам». Как будто это дефект, как будто их оскорбляет сам факт, что она не такая придурочная, как полагается в семь лет.
К концу недели Гермиона, преодолев себя, одолела третий роман, где герой всю дорогу домогался героиню, а она ему благородно отдавалась, но при этом не любила всем сердцем... но в конце всё же полюбила за «его чувственность» и, видимо, сверхъестественную частоту совокуплений. Хотя, Мерлин его знает, может, в роду у этого озабоченного и слабоумного были кролики.
Но Бог подарил нам тебя, с твоим поразительным умом, глазами и руками. И твой долг не растерять все это.
У каждой нации свои стереотипы: у немцев, французов, итальянцев, американцев — и на рубеже XX века, когда восходила звезда Рахманинова как композитора и как пианиста, он представлял собой совершенно русский типаж выражением лица, высокой нескладной фигурой, мрачным силуэтом, закутанным в черное: как отметил Чехов, его черный сценический костюм создавал впечатление, будто им управляет рок. Даже те слушатели, которые ничего о нем не знали, не могли принять его за немца, итальянца или француза, и то же касалось и его музыки. Он стоял особняком от Вагнера и Малера, Масканьи и Пуччини. Само его имя звучало, как синоним России, — РАХМАНИНОВ.
- Крис!..
Мольба? Да, похоже. Жаль, небесная канцелярия сегодня закрыта, мольбы не принимаются, жалобы и пожертвования тоже... А вот филиал ада, в частности отдел грехопадения, очень даже работает! Он вообще... на круглосуточный режим перейти норовит.
Ведь алкоголь на самом деле депрессант, безо всякого "анти".
И всё же когда-то здесь была тюрьма, а ныне в её здании обучали тех, кому предстояло править…
Есть такая фраза, Риа, которую мужчина говорит равнодушной к нему женщине - моей любви хватит на нас обоих. Так вот, малышка, моей магии хватит на нас двоих, слышишь?
– Хорошо! Теперь ты не хочешь завалить меня работой, чтобы я перестала думать о твоих губах? Он фыркнул и направился к своему столу. – Завалить тебя – то, чего я всегда буду хотеть.
Воспитание бессильно, оно ничего не меняет, и тот, кому суждено быть злодеем, становится им в любом случае, какое бы воспитание он ни получил, точно так же неизменно будет стремится к добродетели тот, чьи органы предрасположены к этому, как бы зол и коварен ни был его наставник, потому что и тот и другой живут согласно своей внутренней организации, согласно заповедям, полученным ими от природы, и первый так же не заслуживает наказания, как и второй не достоин вознаграждения.
“So I learned about life,” said Oryx.“Learned what?” said Jimmy. He shouldn’t have had the pizza, and the weed they’d smoked on top of that. He was feeling a little sick.“That everything has a price.”“Not everything. That can’t be true. You can’t buy time. You can’t buy . . .” He wanted to say love , but hesitated. It was too soppy.“You can’t buy it, but it has a price,” said Oryx. “Everything has a price.”“Not me,” said Jimmy, trying to joke. “I don’t have a price.”Wrong, as usual.
— За последние полгода погибла дюжина моих братьев… и ещё четверо исчезли.
— Это много?
— Втрое против обычного. Дознаватель — занятие опасное.
Особенно, когда убрать его хотят не твари, а высокое начальство. С начальством, помнится, сладить куда сложнее, чем с тварями.
Наглость - как фомка, открывает многие двери.