Не знаю, что он там притащил, но вот улыбочка на его лице мне уже не нравилась. С такой улыбочкой обычно дохлых крыс в постель подбрасывают. Если он сейчас достанет мохнатого паука и объявит, что назвал его Василисой, я наплюю на отсутствие одежды и залезу на крышу.
Лопатой по загривку и к огурчикам, а?
— Сырочек, почему каждый раз, как он приходит, в доме что-то ломается? — скептически хмыкнул Дрю.
— Промахнулся, — вздохнул Кристиан. — Я сейчас все починю!
— Это мы уже от гири слышали, — не замедлил сообщить призрак.
— Смотри, луна какая большая. И красивая. Ты веришь в магию полнолуния?
— Не знаю, — пожала я плечами. — Никогда не сталкивалась. Луна как луна.
— Мы ненавидим дежурить в полную луну. Все самое мерзкое происходит, когда она такая огромная и круглая. Уж не знаю, как эта штука действует на психов, но самые жуткие убийства происходят в полнолуние. Ночью.
Считай, спасла ее от голодной смерти. Спаси и от голодной жизни.
Только пусть попробует мне мешать. Нажалуюсь мэру, тот пошлет Кристиана, и он... не знаю, гирю на Рикарда уронит. Случайно. Раза три.
- Давай перепрячем, пока шторм, а? Я видел, бывший свалил восвояси. Если тихонечко, не увидит.
- Патлатый дело говорит, - ввернул веское слово Дрю. - Бери лопату, Сырочек, и пошли. Будет у тебя хобби, по ночам трупы закапывать. Вот весь огород перекопаешь, к соседям пойдешь.
Поверьте, можно бороться с мужчиной, который одержим буквой закона. Но с мужчиной, который одержим женщиной, сражаться практически нереально.
«Чтобы обвести смерть вокруг пальца, надо просто в кого-нибудь перевоплотиться, Элиза». Каждый раз, шепча эту фразу, бабушка Эя буравила меня своими карими глазами. Ее легкий акцент становился более заметным, и слова звучали таинственно. Я напрягалась, точно тетива лука, сжимала губы и смотрела на нее не дыша. Мы…
Для разбитой души нет лекарства.
"Иногда,когда ты близок с человеком,и видишь,как его уводят,так и хочелся рыкнуть:"Убери свои руки,он мой!"
с течением времени отпечатки рассыпаются, растворяются, как сахар в кипятке, и все то, что составляло память умершего, перемешивается с памятью всех предыдущих поколений и становится нечитаемым. Так перегнивают опавшие листья. Так все то, что когда-то принадлежало жившим, уходит в прошлое.
— Извечный! Ты посмотри на себя! Ты же… совсем другой! Ты любишь порядок, черные рубашки, монохромные цвета и не выносишь железо. Ты линкх, деспот и педант! Ты не заводишь отношения. Проклятие, да мы как бугатти и ржавый мотор от столетней девятки. А, ладно, ты не поймешь… Мотор – это я, если что…
У нас всегда так! Кого побьем, того пуще себя и пожалеем!
Философ сказал: «В древности люди учились для себя, а ныне учатся для других». Т. е. в древности учились для нравственного самоусовершенствования, а теперь – для славы.
Ведь состязание в великодушии ничем не отличается от других состязаний...
- Смерти не боюсь. Земли холодной боюсь. Вот страхи то там иль нет ничего? - В земле не страшно, в земле уже никак. - Вот это и страшно.
— Какого хрена ты постоянно угоняешь мои машины? - разозлился он.
— Такого! У тебя столь раздутый эгоизм, что ты мoжешь летать на нем! Как на воздушном шаре! Попутного ветра!
Что ж, правильно говорят, что хороший сон, красивый наряд и умелый парикмахер способны сделать красавицу из любой серой мыши.
– Все свободны, – вздохнул Фред. – Мири, плесни-ка мне…
– Капель? – услужливо подсказала девушка, подхватывая пузырек.
Куратор задумчиво пожевал губами, провожая взглядом расходящихся газетчиков.
– Нет, водки, – решительно сказал он.
– У тебя слишком маленькая кровать, – рассмеявшись, посетовала я.
А про себя подумала: «Если сейчас он ответит что-нибудь в духе: «Другие ни разу не жаловались», расцарапаю ему лицо. Впрочем, если он скажет, что на это жаловались абсолютно все, его лицо пострадает не меньше».
– Хочешь, чтобы я приказал поставить кровать побольше? – усмехнулся Рауль, даже не догадываясь, под какой угрозой только что пребывал его внешний вид.
Жизнь – это не кокон из пухового одеяла. Это боль. Надо уметь принимать ее.
Наверное, я все-таки сделал в своей жизни что-то хорошее, раз Бог подарил мне тебя, – серьезно сказал он. – Это тебя так наказали за грехи, – беззаботно возразила я, кладя ладонь ему на грудь. – Если так, значит, я буду грешить подобно Люциферу. Определившись с линией поведения, он снова впился в мои губы, и мы перекатились по кровати обратно.
Быть может, это специальный чулан, в котором постоянно сидит шпион, записывающий каждое произносимое в комнате слово? Каково же в таком случае ему приходится в те часы, когда принца посещает очередная пассия?
А те, кому статуя по-настоящему загораживала обзор, уже успели передвинуться и теперь стояли, вытянув шеи и при этом делая вид, будто смотрят куда-то в сторону.