Один поцелуй может быть разным – нежным, медленным и чувственным, властным, стремительным и обжигающим, состоящим из сотен быстрых поцелуев, и почти непрерывным, затягивающим, как самый бездонный из омутов… Поцелуй может быть ласковым, бережным и осторожным, а может стать глубоким, всепоглощающим и сводящим с ума… Поцелуй, который завоевывает душу, отнимает сердце, лишает остатков самообладания… Поцелуй, пробуждающий что-то спрятанное, скрытое, потаенное, то, что было под запретом воспитания, традиций и даже морали, привитой мне с детства… Поцелуй, так стремительно меняющий меня и все вокруг меня…
Я всегда была уверена, что тому, кто потерял кого-то близкого, обязательно нужно время, чтобы оплакать своё горе. Вылить его слезами. И ему не нужны сочувствующие рядом, пытающиеся отвлечь разговорами и какими-то действиями. Они только раздражают своим навязчивым присутствием. Каждому человеку нужно немного времени, чтобы в одиночестве оплакать свою беду. Потом можно принять помощь и поддержку близких.
Люди вообще нужны и интересны друг другу куда меньше, чем принято думать, разве только спину почесать, а если душа не лежит к этому занятию, следует привыкнуть к мысли, что тебя для окружающих как бы и нет вовсе.
— У меня тут получается два Нептуна, — сказал Гарри через некоторое время, мрачно глядя на свой лист пергамента. — Такого не может быть, верно?
— А-а-а-а-ах, — прошелестел Рон, изображая таинственный шёпот профессора Трелони. — Когда в небе появляются два Нептуна, мой милый, это верный знак, что рождается маленькая зануда в очках…
Мы боимся сойти с ума. Но, к несчастью для нас, мы все уже и так сумасшедшие.
страх потерять репутацию — ничто по сравнению со страхом снова отказаться от собственного счастья.
... приведи ко мне мужчину или женщину, на счету которых тысяча прочитанных книг, и ты подаришь мне интересного собеседника. Но приведи ко мне того, кто за свою жизнь едва ли прочёл более трёх, и у меня, без преувеличения, появится опасный враг.
Меня не учи на какую ногу хромать, я на обе умею.
Воспрещать ребенку резвиться - значит отравлять самые лучшие минуты жизни и омрачать самую чистую, светлую радость.
"Все говорят: война, — думал он, — но настоящее поле битвы здесь". И он уже начал удивляться тому, что за всю свою прогулку по этому запутанному театру действий еще не набрел на какое-нибудь приключение.
Уж какой-какой, а двадцатый век стоило бы улучшить хотя бы отчасти.
"Нет силы более могущественней, чем женщина во всей ее слабости"
– Ни хрена себе! Прошу прощения, святой отец. – Ничего, сын мой, – улыбнулся де Сойя.
Так и сказал: "чужую медаль". Будто родная мама чужая мне.
Только потеряв что-то очень важное, понимаешь, как же тяжело будет без этого жить.
Все мы немного снобы: кто-то в одном, кто-то в другом. Не верьте, если говорят, что это не так.
С сотворения мира ни один указ не приносил еще ничего хорошего.
Красивые мужики, как и любые красивые вещи, созданы скорее для того, чтобы ими любовались и при этом не слишком пригодны к практическому использованию.
Трагедия человека - не повод для литературных упражнений.
- Убийство не может быть разумным, в каких бы благородных целях оно не совершалось...
На войне не место жалости.
Сами по себе размышления бесполезны, если они не приводят к правильным выводам. А от выводов нет пользы, если они не будут воплощены в жизнь.
Жизнь в Нижнем мире — ветры, грызущие утес. Щербинка за щербинкой, впадинка за впадинкой. Отваливается камешек, на его месте нарастает короста лишайника. Ты и опомниться не успеваешь, как изменения, поначалу — ерунда, пустяки, плюнуть и растереть, в конце концов настигают тебя, окружают голодной волчьей стаей и валят на землю. С земли ты встаешь чудовищем и больше не интересуешься тем, как ты выглядишь. Почему? Ну хотя бы потому, что никто не считает себя чудовищем, а значит, чудовищами тебе кажутся все остальные.
Есть вещи, о которых лучше не думать.
А перед сном папа развёл нам горячего шоколада, чтобы подсластить ничем не восполнимое отсутствие мамочки.