Исправить можно всё, кроме проломленного черепа.
– Ладно, убедила. Я покажу этому цзянь хуо в виде корабля, кто тут главный.
– Это Мэл.
– То есть кто главный по ремонту.
– Это Кейли.
– Ладно, кто главный из тех, у кого фамилия Уошберн.
– Это Зои.
Уош в отчаянии зарычал. Он сам устроил себе эту ловушку.
– Я тут хоть кем-нибудь командую?
– Плоскогубцами.
она смо
Будь у желаний крылья, овцы бы летали.
В этой книге нет меня. Ну, ни столечко! – Волчек соединила впритык, не оставив зазора, два пальца, на которых не было колец с брильянтами. – Ну, ни столечко!
Иногда справедливость только усугубляет душевную боль.
С двух сторон зажжена свеча моя,
Но она не сгорит в ночи,
И всех вас, враги, и всех вас, друзья,
Освещают её лучи.
«Ты начинаешь понимать по-настоящему важные вещи, только когда теряешь их».
Я открою тебе ещё одну тайну – на этот раз ради твоего собственного блага. Ты можешь думать, что прошлому есть что тебе сказать. Ты можешь думать, что надо сделать усилие – и тогда различишь его шёпот, что надо обернуться назад, пригнуться, прислушаться и услышать дыхание мёртвого, давно ушедшего мира. Ты можешь думать – там есть для тебя что то, что можно было бы из него почерпнуть и понять.
Но я знаю правду. Она открылась мне в одну из тех ночей, когда приходит Оцепенение. Я знаю: прошлое может утянуть за собой, вниз, вниз, вниз; оно хочет, чтобы тебе казалось: в шорохе трущихся друг о друга ветвей и шёпоте ветра заключён некий код; оно хочет, чтобы тебе захотелось вновь соединить когда то разрушенное. Не верь. Это безнадёжно. Прошлое – не что иное, как тяжкий груз. Накапливаясь в тебе, он будет тянуть вниз, как камень на шее.
Поверь мне: если ты услышишь голос прошлого, почувствуешь, как оно тянет тебя назад и проводит по твоему позвоночнику холодными, мёртвыми пальцами, лучшее, что тебе остаётся – и единственное – это бежать.
Очевидно, что мне на роду написано рисовать лучше других, так же, как вдовице Берман и Полу Шлезингеру на роду написано лучше других выдумывать истории. А другим написано на роду петь, танцевать, следить в телескопы за звездами, делать фокусы, быть президентами или спортсменами, и так далее.
Мне кажется, что это началось еще в те времена, когда люди жили небольшими семейными группами — человек по пятьдесят, много когда по сто. И при помощи эволюции, или Господа Бога, все устроилось через генетику таким образом, чтобы этим семьям было легче жить, чтобы всегда нашелся кто-нибудь, кто мог бы рассказать что-нибудь интересное вечером у огня, а кто-нибудь другой — нарисовать картину на стене пещеры, а еще кто-то ничего бы не боялся, и так далее.
Вот так я думаю. И разумеется, эта модель теперь уже больше не работает, потому что простая одаренность в какой-то области совершенно обесценилась с приходом печатного станка, и радио, и телевидения, и всего остального. Умеренно одаренный человек, который был бы сокровищем для всей округи тысячу лет назад, вынужден забросить свой талант, найти себе другое занятие, потому что современные средства сообщения ежедневно, непрерывно заставляют его соревноваться с чемпионами мира в его области.
На всю планету вполне достаточно теперь иметь по десятку наилучших представителей в каждой области человеческой одаренности. А умеренно талантливый человек задавливает в себе свой талант до тех пор, пока, фигурально говоря, не напьется на свадьбе и не начнет отбивать чечетку на столе, в манере Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Для таких людей мы придумали особое слово. Мы говорим, что они выделываются.
Всё нужно делать отлично или вообще не браться за дело.
– Ты веришь в любовь?
...
– Не знаю, – наконец сказал он. – Я уже давно не думал о любви. По правде сказать, любовь – это такая штука, которая не спрашивает, веришь ты в неё или не веришь. От веры здесь вообще ничего не зависит. Когда я был моложе, я думал, что любовь – это когда ты не можешь жить без другого человека, когда тебе плохо, если этого человека не ту рядом. Потом, сколько-то лет спустя, мне стало казаться, что любовь – это когда ты просто хочешь, чтоб любимый человек был счастлив…
– Счастлив? – перебила его Зерги.
– Ну. Вот счастлив – и всё! Любой ценой. Я как-то даже не задумывался, что такое счастье в её понимании, а иногда оказывалось, что для её счастья мне как раз лучше бы уйти. – Жуга помолчал, будто его посетили какие-то воспоминания, потом помотал головой и продолжил, но уже как то не очень охотно: Позже я думал, будто любовь – это когда тебя понимают. А сейчас, когда ты спросила… Знаешь, ты, наверное, будешь смеяться, но сейчас мне кажется, будто любовь это когда ты просто можешь быть с кем-то вдвоём и не ругаться с ним. Или нет, пожалуй, не так… Как бы это сказать… Ну, в общем, для меня сейчас это просто возможность быть с кем-то потому, что хочешь быть рядом, и потому, что можешь. Можно поворчать вдвоём, поругаться, что-нибудь натворить, набедокурить или что-то вроде этого… очаг разжечь, обед сварить… поле вспахать, родить ребёнка, дом построить… да наконец просто – сидеть и молчать вдвоём, и это будет по сердцу обоим. Я тебя разочаровал?
– С тобой разочаруешься, как же… – проворчала девушка…
Получалось, что человек вовсе не так разумен и благ от природы, как казалось месье Руссо, и значит, следует возвращаться к отвратительной средневековой доктрине о его греховности, как части божественного плана...
Узы денег покрепче кровного родства.
Странно, что то, чего совсем не ожидал, в итоге совершенно тебя не удивляет.
-А как ты считаешь, я создаю впечатление культурного человека?
-Олег Аркадьевич, у вас немного другой образ, далекий от культуры, - аккуратно ответила Вика, и подумав, добавила, - но главное, что женщины именно от вашего бескультурия сходят с ума.
ой зимою смеркалось рано, уже в четыре
становилось всё расплывчатым в этом мире.
люди, дома, деревья, площадь у рынка
подёрнуты были сиреневой, сизой дымкой.той зимою не было солнца, но было небо,
заполнявшее этот город так, что где бы
ни находились бы мы с тобою, всегда казалось,
что нас отделяет от неба всего лишь малость.
Прожитое дает опыт, грядущее сулит ожидания, но как именно жить, решает лишь настоящее.
Встречаясь с другими людьми , мы пытаемся навязать им некий образ самих себя, надеясь, что он будет им приятен или как-то на них повлияет. (Найалл)
Да, никто не говорил, что будет легко. Жизнь вообще тяжелая штука. Мне потребуется ещё немало времени, чтобы пережить все случившееся, но я не оглядываюсь назад. Потому что столько хорошего ожидало меня в будущем.
– Не оставляй надежды, – сказал Оромис. – Никогда не оставляй надежды, Эрагон! – И Эрагону показалось, что в него переливаются силы эльфа. – Мы же Всадники! Мы стоим между светом и тьмой, поддерживая их равновесие. Невежество, страх, ненависть – вот наши враги. Гони их прочь изо всех сил, Эрагон, иначе мы наверняка проиграем эту войну. – Он встал и протянул Эрагону руку. – А теперь поднимайся, Губитель Шейдов, и докажи, что способен победить даже собственное тело!
Эрагон набрал в грудь воздуха и рывком заставил себя привстать, опираясь на одну руку и морщась от боли. Потом подтянул ноги, передохнул несколько секунд, выпрямился во весь рост и посмотрел Оромису прямо в глаза.
Эльф одобрительно кивнул.
Ну не нравятся мне девушки, у которых вокруг ладони крутятся торнадо, понимаете? Не привлекают они меня, по целому ряду причин. Когда я вижу красивых молодых девушек с торчащим из ладони охеренно здоровым черным вихрем, мне становится абсолютно понятно — серьезные отношения не для меня. Мимолетные интрижки, впрочем, тоже. Я вообще в монастырь уйду. Орочий. Есть у орков монастыри?
Весь смысл разговора с незнакомцами в том, что они растворяются в воздухе и никогда больше не возвращаются.
Те, кого ждут, заняты движением, новыми впечатлениями, преодолевают препятствия на пути, а ожидающие, оставшиеся в привычном окружении, подобны мухам в меду: вроде и шевелятся, барахтаются, а получается топтание на месте…
Астрономия не лучший предмет для демонстрации вмешательства разумного создателя.