...ничто материальное не имеет большой ценности. Всё, что действительно ценно, - вне материи.
Чтобы заниматься фундаментальной наукой, нужно быть тупицей.
Вашего самомнения хватит на целую толпу, к вам хоть как надо обращаться во множественном числе.
-Тебя я боюсь.
-Почему?
-Я никогда не знаю, что ты сделаешь в следующий момент. И в детстве не знала, и сейчас. Всё хорошо, но вдруг ты берёшь и всё ломаешь. Или всё плохо, а ты раз, и всё чинишь. И говоришь: "А что? Обычное дело..." А знаешь, что хуже всего?
-Что?
-Я не понимаю, как лучше: когда сломали или когда починили...
— Взвод, вперёд! На первый, второй рассчитайсь!
Первый, второй... Первый, второй... Я стал "первым" и, следовательно, мог остаться в цементном убежище, которое для меня в тот момент было лучше любого дворца: ведь снаружи бушевала смерть. Я подавил улыбку: вдруг фельдфебель заметит и отправит меня в бой. Мысленно я благодарил Бога, Аллаха, Будду, небеса, землю, воду, огонь, деревья — всё, что мне приходило в голову. Ведь я остаюсь в подвале, который станет мне прикрытием.
Никогда не была согласна с фразой: "Меньше знаешь, лучше спишь". Пусть лучше у меня будет бессонница, чем рога до потолка.
Порядочными людьми легко манипулировать.
Порой женщина красотой и словом может добиться большего, чем мужчина силой и сталью...
Гораздо легче простить людей за то, что они не правы, чем за правоту.
Если хочешь узнать, что перед тобой за человек, обрати внимание на то, как он общается со своими подчиненными, а не с равными.
Невозможно заглянуть всем в голову и оправдать ожидания каждого. Поверь, что это и не стоит того. Главное – быть честным с собой. Всегда есть те, кто обсуждает, и те, кого обсуждают.
Хочешь ты счастья себе… Ну, оно скоро не дается… Его, как гриб в лесу, поискать надо, надо над ним спину поломать… да и найдя, — гляди — не поганка ли?
Всё было правильно. Это была я. Как я могла в этом сомневаться?
Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта.
<...> я скользнул меж прохладными простынями ночи в свою собственную постель <...>
...архивисты прекрaсно знaли одно стaрое прaвило. Если искaть достaточно долго и получaть зa это хорошие деньги, рaно или поздно обязaтельно нaйдётся что-нибудь интересное, особенно, если зaрaнее не требовaть, чтобы нaйденное окaзaлось прaвдой.
Я читал две книги - одна была в душе, другая в руках.
"Smart-ass. The point is, I've known from the start that you were important in some way. Your're a shooting star across the sky, trailing sparks."
"Do I shoot right into a brick wall tommorow?"
"I don't know," she admitted. "but I know you're the brightest shooting star in the sky."
— Astrid & Sam
Ты забыла о собственных словах, что больше ноги твоей здесь не будет? Так я могу устроить. Тебе какую ногу выдрать? Правую или левую? Или сразу обе?
Умалишённого можно упечь в сумасшедший дом, преступника — расстрелять, посадить в тюрьму, запереть в зоне. Жить же, зная, что в Советском Союзе есть особая порода людей, пусть калеченных, пусть даже героев, и на неё не рас-ространяется советская власть и её законы, — для него, представителя партии на вверенном ему боевом участке, было всё равно что идти над пропастью по гнилой верёвке..
"Только один знаток искусства ни разу не опозорился: он был немой и не умел писать" (с) Макс Фридлендер
Моя дорогая Сюзанна!
Время бежит. Уже месяц, как я получила твоё письмо.
Мне трудно отвечать тебе. Ты сама знаешь почему. Говорить о себе мне тяжело. А ещё тяжелее, если приходится о себе писать. Но я тебе обещала. Итак, вот. Я держу слово. Пожалуйста, больше никогда не спрашивай, скучаю ли я по тебе. Это идиотизм. Я не хочу об этом думать. Я должна привыкать к своей жизни, какой бы она ни была. Так нужно. Потому что — да, конечно, мне тебя очень не хватает. Очень-очень. Ты права. Мой отец странный. Например, когда мы идём по улице, он то и дело озирается, будто что-то выпало у него из кармана. Возвращаясь домой, всегда выбирает окольные пути. Если я о чём-то спрашиваю, он никогда не отвечает мне прямо. И я больше ни о чём не спрашиваю. Особенно когда мы внутри, в квартире. Он подносит к губам палец и возводит глаза кверху, чтобы я поняла: нужно помалкивать. Каждый вечер запирает дверь на два оборота и сто раз проверит,
надёжно ли запер. Всё время повторяет, что я не должна доверять людям, которые хотят подружиться со мной в лицее, а особенно если они начинают расспрашивать, откуда я приехала и почему вернулась в Берлин… Короче, всё так, будто мы в какой‑то опасности. В конце концов я так у него и спросила. Он просто пожал плечами. Не знаю, что это за ответ такой. Пробормотал, что сожалеет, но мне же лучше, если я ничего не буду знать.
— Это чтобы тебя защитить…
— Но от чего? — спросила я.
— От Штази. Политической полиции восточной части Германии. От тех, кто нас сажал…
— А я‑то думала, что ты свободен и скоро мама с Лоттой, Гансом и Хайди тоже будут с нами. Ты ведь именно так говорил мне в поезде?
Оставил без ответа. Я настаивала:
— Это так или не так?
— Ну, так.
— А что изменилось?
— Не знаю.
Я махнула рукой. Пошла спать. Заснула. Проснулась. Вокруг непроглядная ночь. Мне хотелось пить. Я встала. Его не было. Я немного подождала. Наконец выглянула на лестничную клетку. Пусто. А потом дверь тех соседей, что напротив, приоткрылась, и появился мой отец — он благодарил их.
Он заходил от них позвонить.Всё это выглядело странно. Я проскользнула к себе. Утром не обмолвилась ни словом о том, что видела. Я прекратила задавать ему вопросы. Мне страшно. Я должна доверять ему. Я должна терпеть.
В конце концов я пойму.
К лести никогда не привыкают. Нет человека, которому надоедают похвалы в его адрес, особенно, если хвалят грамотно.
Не всегда, когда рушатся планы и, возможно, даже вся жизнь, а ты не понимаешь, что с тобой происходит и что будет дальше, это к плохому.
Иногда люди мало чем отличаются от бабочек. Они летят, как безумные, на то, что кажется им ярким, необычным, фееричным, и неважно им, как будет называться их магнит. Торнадо, тромбы, смерчи — все это синонимы одного и того же явления. Довольно-таки опасного.