Американский индивидуализм — типичный инструмент, что буржуазная олигархия используй для контроль. Гражданское население многая мелкая группа раздроби, принцип либо религия, либо раса, либо доход уровень. Каждая группа семейный ячейка еще раздроби. Ярлык навесь, что мультикультурализм. Проповедуй, что уникальная личность. Разделяй, пока каждый человек одиночка становись. Теория — личность уважение, очень красиво; практика — много-много разрозненная единица, социальная сила ноль.
У меня был приятель, юноша, полный жизни, с лицом ангела и с мускулами пантеры, — он порезался, откупоривая бутылку, и через несколько дней умер. Ничего глупее этой смерти нельзя было себе представить, но вместе с тем… вместе с тем, — да, странно сказать, но это так: было бы менее художественно, доживи он до старости…
Откинувшись на подушку, Лисбет Саландер с кривой улыбкой следила за беседой и раздумывала над тем, почему она, человек, которому так трудно говорить о себе с людьми при личной встрече, может преспокойно выдавать самые сокровенные тайны сборищу совершенно незнакомых идиотов в Интернете.
каждая минута одиночества отнимает у нас что-то, чего нам вовек не наверстать
мы живем в мире, наполненном мифами и иллюзиями, и этот мифический иллюзорный мир управляет нашими жизнями, а мы покорно следуем его требованиям, не давая себе труда задуматься: а правдивы ли эти мифы? И обязаны ли мы им следовать?
Проект ни к чему не обязывал. Просто он значился в списках участников. Майор жил обычной жизнью, работал могильщиком на одном из кладбищ, имел хорошие деньги. Но три последних года он ждал одного этого звонка. Что ж, пора собираться. Хотя, что брать отставному спецназовцу? Экстренная сумка уже готова. Осталось только одна деталь: маленький мощный нетбук с тринадцатидюймовым дисплеем.
Взвесив сумку в руке, Молот улыбнулся: не больше пяти килограмм. На то, чтобы умыться, одеться и позавтракать на скорую руку, ушло восемь с половиной минут.
Спустя семнадцать минут после ночного звонка отставной майор закрыл дверь в свою квартиру. Закрыл навсегда.
И дал себе слово говорить всегда правду. И я действительно так всегда и теперь поступаю. Ах, это иногда бывает очень трудно, но зато у меня на сердце весело и спокойно.
«Нас сожрут!» — в голосину завопила паника и унеслась в неизвестном направлении. «Ну и хорошо! — Заключил мозг. — Без паники даже лучше. Пусть бежит!»
— Ну что, готовы болеть за наших? — Бодро спросил он. Мы были готовы не только болеть, но и заставить болеть всех окружающих, а то и принести в жертву тех, кто посмел бы усомниться в нашем некромантском могуществе.
Даже если теперь мы живем в роскошных апартаментах со всеми удобствами, где холодильник набит под завязку, наша ДНК все еще думает, что мы бегаем по саванне. Вот что заставляет нас выскребать до последней ложечки ведерко шоколадного пломбира и запивать кока-колой.
Первый факс-аппарат стал результатом исследований стоимостью в миллионы долларов и стоил примерно 2000 долларов в розничной продаже. Но он не стоил ничего, потому что не было другого факс-аппарата, с которым можно было бы связаться. Второй факс-аппарат сделал первый аппарат более ценным, третий сделал более ценными первые два, и т. д. "Поскольку факс-аппараты объединялись в сеть, то каждый дополнительный поставляемый аппарат повышал ценность всех факс-аппаратов, подключенных до него", — пишет Келли. Значит, покупая факс-аппарат, вы на самом деле покупаете доступ ко всей сети факсимильной связи, что неизмеримо ценнее, чем сам по себе аппарат.
Самое страшное преступление для женщины — пахнуть для мужчины так… соблазнительно.
Искусство прорицания состоит из одной части правды, десяти частей лжи, а все остальное - это фантазия.
Ты не всегда получаешь то, чего хочешь, но если тебе что-нибудь действительно нужно, как правило, оно находится.
- Значит, вы хотите стать богатым и знаменитым? - поддразнила она. - Бедным, но счастливым.
Как сбить с ног того, кто уже и так стоит на коленях?
времени у тебя вообще не осталось, но такое чувство, будто впереди вечность. Делать тебе нечего, но такое ощущение, будто у тебя есть все.
Варишь кофе, выкуриваешь несколько сигарет, а стрелки часов тем временем тебя изводят. Вообще не двигаются, даже с места почти не сошли с тех пор, как смотрел на часы в последний раз, но уже отмерили половину? две трети? твоей жизни. У тебя впереди вечность, но времени совсем не осталось.
Если верить собственным словам Лавровского, он убил родного отца, вогнал в могилу мать, заморил сестер и братьев. Мы не имели причин не верить этим ужасным признаниям; нас только удивляло то обстоятельство, что у Лавровского было, повидимому, несколько отцов, так как одному он пронзал мечом сердце, другого изводил медленным ядом, третьего топил в какой-то пучине. Мы слушали с ужасом и участием, пока язык Лавровского, все более заплетаясь, не отказывался, наконец, произносить членораздельные звуки и благодетельный сон не прекращал покаянные излияния. Взрослые смеялись над нами, говоря, что все это враки, что родители Лавровского умерли своею смертью, от голода и болезней. Но мы, чуткими ребячьими сердцами, слышали в его стонах искреннюю душевную боль и, принимая аллегории буквально, были все- таки ближе к истинному пониманию трагически свихнувшейся жизни.
Церковь никогда ничего не просили объяснить, у нее другое ремесло: помимо баллистики, наше дело – верой смирять чересчур любопытный дух.
Может быть, любой шаг в будущее опирается на пристальный взгляд в прошлое.
Так или иначе, но мы верим в то, что мы думаем, в то, что мы думаем, в то, что мы думаем, и думаем, что мы верим. Вот в этакой неразберихе и существует наша методология…
современном мире мужчины стали слишком пассивны, поэтому женщинам приходится брать все в свои руки.
"Разве любовь отсчитывается часами знакомства? <...>Любовь - это нечто молниеносное, когда разум ещё не понимает, а сердце уже загорелось. И сердцу не прикажешь, кого выбрать."
Единственное, что, приводит нас к курению — это люди, которые уже курят. Мы чувствуем, что упускаем что-то. Мы готовы усердно трудиться, чтобы стать зависимыми от курения, однако еще никто и никогда не попытался понять, что же именно он упускал.
«Ну никакого порядка на свете, — недовольно подумал Хемуль. — Вчера жарища, сегодня мокротища. Пойду-ка завалюсь снова спать».