Нет смысла беспокоится о проблеме, пока мы навеpняка не узнаем, что она существует.
Утро вечера мудренее, а седмица жизни в неволе лучше мгновенной смерти. Пока живешь - можешь бороться. Умрешь - будешь лежать и гнить.
Я жду, когда из икры вылупятся рыбки. По сути, икра ведь это те же яйца, только рыбьи. Я жду, когда вылупятся маленькие лососи и полетят у меня изо рта, как у отца того мужика, который меня связывал.
Я буду ухаживать за маленькими лососями. Лосось всегда возвращается в ту речку, где родился. Вот и они вернутся ко мне в живот. А затем намечут ещё икринок.
Я выплюну тысячами лососей на всех тех мужиков, которые ждут меня в номерах отеля Западного Синдзюку и покупают меня. И посмотрим тогда, кто ещё сможет назвать меня насекомым.
Немногим дается шанс совершить ошибку и недооценить своего противника дважды. Обычно достаточно одного раза.
Потому-то и нет у нас души, стихия движет нами, нередко она покорствует нам, пока мы живем, и развеивает нас, когда мы умрем, и мы веселы и беззаботны, как соловьи и золотые рыбки и прочие дети природы. Однако все на свете стремится ввысь, жаждет подняться на более высокую ступень. Вот и мой отец, могущественный властитель Средиземного моря, пожелал, чтобы его единственная дочь обрела душу, даже если ей придется заплатить за это страданиями, какие терпят люди, наделенные душой. Но обрести душу мы, порожденные стихией, можем только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени. Ну вот — теперь у меня есть душа, я обязана ею тебе, мой несказанно любимый, и от тебя зависит сделать меня на всю жизнь счастливой или несчастной. Ибо что станется со мной, если ты в испуге отшатнешься или отвергнешь меня?
Желание – часто отец мысли.
– Намек понял? – Понял, понял, – пробормотал Марти, в действительности ничего не понимая.
Американцы и англичане на такие битвы не годятся. Так воевать могут только два народа в мире - русские и немцы. И если бы они воевали вместе, перед ними никто бы не устоял. Но они почему-то все время воюют друг с другом...
Суди по мне по моим деяниям, хотя бы и немногим, а не по моим словам, хотя бы и многим.
Физической красотой обладают и звери, может быть даже в большей степени, чем люди, но души, живущей в людях, которых пишут Израэльс, Милле или Фрер, звери не имеют, а разве жизнь дана нам не затем, чтобы мы обладали богатой душой, даже если при этом страдает наша внешность?
И в это пронзительное утро я понял еще одну великую тайну: даже если человек прошел войну и испытал близость смерти, и силу фронтовой дружбы, и боль ранений, и многое другое, он не может быть мужчиной, пока не узнает чувства ответственности за женщину.
Из этого случая я извлекла для себя два важных урока.
Первый: чем меньше мы сами знаем, что надо делать, тем больше мы знаем, что должны делать другие.
Второй урок заключается в том, что мы можем использовать нагие враждебное чувство в качестве индикатора собственной бездеятельности в конфликтной ситуации. Мы либо не знаем, что надо делать, либо знаем, но не делаем.
Зачем не спать по ночам и беспокоиться о чём-то, когда ты можешь взять и решить проблему?
Большинство обыкновенных людей режим как будто не беспокоил, они жили своей повседневной жизнью, довольные тем, что квартиры и удобства субсидируются и хлеб стоит дешево. Для них было не важно, что они не могут путешествовать, смотреть какие-то фильмы, читать запрещенные книги. Жаловались они только тогда, когда сами или их дети сталкивались с системой, где нельзя чего-то добиться, если нет связей.
Ваша сила - лишь в согласье, а бессилие в разладе.
Эберхард уже спрашивал Франца: неужели его родители такие бедные, что не
могут установить себе ни спутниковую антенну, ни кабель? Или, может, они
вообще чокнутые и против телевизора?
— Бог находится не в храме, а в душе, господин ал-тар, — отозвалась я, с благодарностью приняв от него салатник.
— Но в храме человек становится ближе к богу. В храме легче творить молитву.
— Если человек не умеет слышать голос бога в самых обыденных вещах, возможно и так. Иногда трудно отстраниться от повседневности, сударь, и трудно отделить себя от привычной жизни, чтобы взглянуть на нее под другим углом. В храме многим действительно проще. Там им хотя бы ничто не мешает отставить свои дела и попытаться прислушаться к тому, что происходит вокруг.
— Это так глупо — готовить куклам! Всё, что затолкаешь им в рот, потом у них в животе заплесневеет!
А что такое реальность? ... Я лишь хотел тебе показать, что не так уж они отличаются друг от друга, эти два мира: реальный и тот, что существует в воображении
Иногда я ощущаю в себе немецкого больше, чем в братьях Гримм
— Ты когда-нибудь видел змей?
Ксаниф продолжал любоваться своим чудовищем и с запозданием кивнул.
— И как же они ползают?
Выяснилось, что в таких подробностях Ксаниф змей всё-таки не видел, потому и сплетённые им чары были похожи скорее на «страдай в том направлении», чем на что-то более осмысленное.
Люди лгут,когда им слишком тяжело принять правду.
Все мы люди: две руки, две ноги, посередине - сущность.
Люди, свершающие подлости, - больные, несчастные, не имеющие возможности жить по-другому.
Они не сильнее тебя, а, наоборот, намного слабее. Ты же не будешь обижаться на шизофреника за то, что голоса в его голове сообщают ему, что ты - плохая. Вот так и тут.
«Кто же готовит палачей? Нет, не исполнителей, а приказателей, решающих без всякого суда, кому жить, а кому — пулю в лоб? Когда они рождаются на свет Божий? Тогда, когда отрицание жизней становится самой основой государства, будь то кровожадный феодал или столь же кровожадный марксист, поверивший в байки о всеобщем равенстве. Не равенстве прав, а непременном равенстве уровня жизни. Эта пещерная мечта о равном куске добычи легко усваивается, в нее с восторгом и искренностью верят миллионы людей, которым всегда казалось, что все господа бездельники, что их необходимо уничтожать без суда и следствия. Тогда приходят Леонтии Сукожниковы и получают мандат на право расправы… Мандат на право расправы — вот, что такое их классовое чутье. Это всего лишь их классовая заскорузлая ненависть, рожденная из векового рабства и тысячелетней зависти… Коммунистический Манифест — это же просто-напросто издевательская шутка, памфлет. Ведь только в памфлете можно говорить об обобществлении женщин и детей. Он возник тогда, когда в Европе появились группы, исповедующие всеобщее отрицание сложившихся государственных структур, основанных на строгом исполнении определенных задач. Власть, полиция, жандармерия, армия. „Все — долой!“ — провозглашали радикалы. — Мы наш, мы новый мир построим…». А построили хаос, казарму, мандаты вместо законов…». А большевики просто пристроили к этому памфлету вековую мечту русского мужика о скатерти-самобранке… И что осталось от прежнего порядка? Церковь? Русская Православная церковь будет уничтожена. Значит, остался только Бог с его конечной справедливостью, когда всем воздастся по грехам земным…»