«Не думай, что Бог не слышит твоих молитв. Возможно, он просто не считает нужным на них отвечать».
— Знаешь, что я заметила? Ты очень часто используешь слова «настоящее» и «по-настоящему», и в разговоре, и когда пишешь. А еще говоришь «вдруг». Только вот когда это люди говорили что-то по-настоящему и когда хоть что-нибудь случалось вдруг? Ты лучше меня знаешь, что все связано, одно тянет за собой другое, другое — третье. Я больше ничего не делаю по-настоящему, Лену. И я научилась внимательно следить за тем, что происходит, потому что только дураки верят в то, что что-то случается вдруг.
Общение и сопричастность, открытые бунтом, могут существовать лишь в атмосфере свободного диалога.
В Крае есть поговорка, что можно иметь тридцать жен и сто слуг, но три вещи настоящий айрак будет делать в полном одиночестве. Рождаться, умирать и думать. Ты слишком часто ныряешь в свои мысли, поэтому и чувствуешь себя так одиноко. Делись ими с кем-то, иначе эта внутренняя пустота сожрет тебя.
Похоже, я хочу всё и сразу. Но у нас ведь только одна жизнь, да?
Принцессы и царевны - сказочные существа. Они всегда молоды и прекрасны. У них по локоть руки в золоте, по колено ноги в серебре, а на каждой волосинке по жемчужинке. Они живут в золотом, серебряном и медном царствах или в высоких башнях на горе, и их суженые - иногда Иваны-царевичи, а иногда Иваны-дураки - должны допрыгнуть на своём коне до окна этих башен. И главное, разумеется, их суженые сразу влюбляются в них с первого взгляда, а бывает, даже не видя, - по одному золотому волоску, совершают удивительные подвиги в их честь, находят, спасают от драконов и чудовищ, увозят в свое королевство, где они живут долго и счастливо в любви и согласии.
Из всего этого разве что башня является правдой.
Теперь я знаю, что мечты цены не имеют...
В наше сомнительное время очень просто раскрасить носорога.
Гораздо сложнее вылепить солдатика из простатного гноя и остаться этически вменяемым существом.
Ярких снов тебе, дитя необычной нежности.
И тихих мыслей о моей простате.
Если вдруг вы усомнитесь в существовании рая, просто взгляните на звезды - и сами его увидите.
Вот о чем сказал Табукки в названии своей книги. О том, что ты что-то упустил, прошел мимо чего-то страшно важного. Мимо любви. Мимо дела своей жизни. Мимо переезда в другой город или другую страну. Мимо другой жизни. Мимо – хотя был совсем рядом. Так близко, что в редкие минуты тоски, наваливающейся на тебя подобно гипнозу, вопреки всякой очевидности хватаешься за частицы этого возможного. Ловишь его, как далекую радиочастоту. Передачу глушат помехи, но если напрячь слух, можно различить обрывки саундтрека несостоявшейся жизни. Расслышать непроизнесенные фразы, звук шагов по нехоженым местам и шум прибоя на неведомом берегу. Женский смех и слова любви, сказанные той, с кем у тебя ничего не было. Мысль о том, что все было возможно, не отпускает тебя ни на минуту. Не исключено – и даже вполне вероятно, – что она ответила бы тебе взаимностью. Но ничего не случилось. По какой-то неизвестной причине ты не поддался головокружительному наваждению и не преодолел те несколько сантиметров пространства, что разделяют два лица перед первым поцелуем. Ты прошел мимо, хотя был так близко, что сохранил в душе следы возможного.
— Слушайте! — обратился тренер ко всем. — Мы будем сейчас играть. Предлагаю составить две команды — мальчики против девочек.
— А я — гермафродит, — сказал кто-то и вышел вперед. Все посмотрели на его непонятный облик в желтом купальнике, скрывающем за собой наличие всех половых примет в этом организме, имеющем неприятное красное лицо; и стали шептаться, как будто были в школе на уроке пения.
— Фамилия, — строго спросил тренер.
— Коваленко.
— А кем вы себя чувствуете? — смягченным тоном спросил тренер.
— Гермафродитом.
— Всегда?
— Да нет. Не всегда. Иногда — мужчиной, иногда — девочкой.
— Ну, а сейчас?
— А сейчас я чувствую себя улиткой.
While I took Richard Selig’s delicate disengagement (“I am not that way, but I appreciate your love and love you too, in my own way”) without feeling rebuffed or brokenhearted, Mel’s almost disgusted rejection affected me deeply, depriving me (so I felt) of all hope of a real love life, driving me inwards and downwards to seek whatever satisfactions I could find with drug-fueled fantasy and pleasure.
Одинокий человек совершенно беззащитен. Одному нельзя никак. Надо, чтобы у тебя всегда кто-то был. Не обязательно человек. Достаточно какой-нибудь вещи. Но только, чтобы её нельзя было куда-нибудь приспособить. Человек тебе совершенно ни к чему. Он говорит много, руками тебя как-то трогает. Вещь в этом смысле гораздо спокойнее. Лежит себе и лежит. Есть не просит. А один — это не тогда, когда людей рядом нет. Один — это когда у тебя ничего нет. Никаких вещей. Твоих вещей.
Жизнь несправедлива.
Вапще.
Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, чтобы выжить.
Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.
Чем мудрее мы становимся, тем больше зарабатываем. Человек, стремящийся совершенствовать свой труд, обязательно найдет признание. Если он — творческая личность, ему обязательно пригодятся новые методы работы, инструменты, которые позволят улучшить качество его работ.
Разница в том, говорится что-то человеку или о человеке. Первое может быть грубостью, зато второе всегда называется сплетней.
Ему ведь не так много-то и нужно. Ему нужна просто нормальная жизнь, какую он всегда заслуживал.
Иногда люди ценят не то, что нужно. А то, что принято. И это разрушает их.
Если бы только мы лучше видели бессмысленный хаос случайностей нашего существования, если бы, вместо того чтобы писать автобиографии, изначально записывали свои представления о жизни, о том, как, по нашему мнению, будет складываться наша судьба, а потом забыли бы о написанном и вспомнили бы о нем только в конце жизненного пути, то лишь тогда мы бы узнали, о чем мечтали на самом деле.
И внезапно Винсент понял нечто такое, что он, по существу, знал уже давным—давно. Все эти разговоры о боге – детская увертка, заведомая ложь, которой в отчаянии и страхе утешает себя смертный, одиноко блуждая во мраке этой холодной вечной ночи. Бога нет. Ведь это проще простого. Бога нет, есть только хаос, нелепый и жестокий, мучительный, слепой, беспросветный, извечный хаос.
— Как это - кого-то любить?
—Это самое прекрасное и ужасное, что может с тобой случиться. Ты понимаешь, что нашла нечто поразительное, и хочешь, чтобы оно оставалось с тобой всегда, и каждую секунду боишься, что можешь это потерять.
– Ты любила его, и мои слова тебя бы лишь расстроили. Иногда нужно учиться на своих ошибках, ведь ты бы меня не послушала. И любовь – такое чувство, что бессмысленно указывать, кого можно любить, а кого нет. К тому же мне казалось, что Костик ценит тебя.
– Зачем мне другие, когда есть ты? Когда аромат твоего желания сводит меня с ума… – Его руки на моих бедрах начали собирать материю платья, поднимая его вверх, а губы с мягким напором целовали каждую черточку моего лица, не забывая оплетать меня паутиной слов. – Я скучал… ты мня с ума сводишь… Милая… сладкая… желанная.
Если воин любит – становится той каменной стеной, что защитит от всего мира. И ему совершенно не понятна твоя обида, маленькая моя, ведь он убежден, что поступает правильно.
занимайся тем, что делает тебя счастливым.