Лейт не совсем понимал, почему виноват подручный, а страдает он, но привычно списывал это на несправедливости судьбы.
Капитан, добрая душа, кофе варил такой, что от него взбодрились бы все три огромных городских кладбища — что уж говорить об одном-единственном, не слишком крупном, эксперте?
How long it takes to build something, he thought, and how quickly it can all be destroyed. A look. A harsh word. A moment of distraction. A spark.
Когда они попробовали задрать цену в третий раз, я сказала, что еще хоть слово и через месяц я решу, что эта квартира мне не подходит и буду переезжать еще раз. И обязательно воспользуюсь их услугами!
Всех денег не заработаешь, а здоровье важнее, — рассудили профессионалы и все закончили вчера.
Свою работу я любила. В основном потому, что любила артефакты. Злые языки поговаривали, что куда больше людей. В принципе, злые языки в кои-то веки были правы, и я даже не планировала с этим спорить — в конце концов, видели вы когда-нибудь артефакт, который лжет, ворует, сплетничает или просто раздражает своей невыносимой тупостью? Нет. А человека? Вот то-то же.
Какая же тут безответственность — понять, в чем смысл жизни и открыть пути достижения высшей цели бытия? Скорее, наоборот — посвятивший себя этому как раз и проявляет максимум ответственности.
Суть в том, чтобы осознать: твоя истинная природа, твоя сущность — совершенная, как ненаписанное число, существует всегда и везде во времени и пространстве.
– Госпожа Александра, а он вас не укусит? – встревоженно спросила Мэри. – Что это за зверь такой? Ру, ты знаешь?
– Да кто ж егой разберет? – отозвалась кухарка и пожала плечами. – То ли собака, то ли хентарь какой.
– По-настоящему – это до гробовой доски и общей погребальной урны?
– Вам, девочкам, лучше знать, – согласился он.
– Если девочкам лучше знать, то что под кустом делали двое парней?
– Печать для усмирения нрава тоже можно поставить, – оживился маг.
– Хорошая идея, – кровожадно улыбнулся Илай. – Скидочку сделаете?
– И тюкнете ему на лоб! – рявкнула я. – Вы всех сильно обяжете. Спасибо, что предложили. Про скидку не забудьте!
“She’s honest,” Niko mumbles. He looks perturbed at having to open his third eye before eight in the morning. He’s barely opened his two regular ones.
— Значит эти волшебники фуфло и лошары, — голос Вовки больше не дрожал. В нем сквозили злость и отчаяние.
— Неужели няня тебя научила так выражаться? — нет, во истину, не Генриета же ругается при моем сыне, как портовый биндюжник.
— Так Крокодиловна таких слов не знает, у нее все пардон, да сильвупле, да какие — то гадские экивоки, — выпучил глазенки сынище.
«Где же вы были?! – хотелось крикнуть мне. – Где вы были, когда отца вели на казнь, когда умирала от горя моя мама? Когда я бегала по холодным улицам, ища пристанища? Где вы были, когда нам с Мартой приходилось голодать и считать каждый медяк?»
Но я просто мило улыбалась и принимала комплименты.
– Эта наука называется лицемерием, – склонившись к моему уху, прошептал Эдвард, и я в очередной раз поразилась, как хорошо он меня понимает, – ее тоже нужно выучить назубок.
Самое главное в свадьбе что? — Гвендолин хитровато прищурившись смотрела на меня.
— А что в свадьбе самое главное? Я же замужем не была, не знаю, — сообразила я, что ответить.
— Главное, чтобы о ней еще долго говорили! — подняла палец вверх Гвен.
Нет ничего хуже понимания, что твоя любовь умерла, потому что ты сам её убил.
Как говорил майор Уточкин: "Не надо плодить врагов. Вам же потом от них избавляться"
Мои проблемы в сексуальной жизни начались — я в этом уверена! — в четырнадцать лет, когда я впервые посмотрела порно. До сих пор помню, как удивилась, когда услышала шлепки при соприкосновении тел. До этого у меня даже мысли не было, что во время секса могут быть какие-то другие звуки, кроме красивых стонов женщины. Ну и расслабляющей музыки на заднем фоне! Может еще шелест шелковых простыней — но на этом точно все.
Любая смерть - это очень личное.
Наверное, тем из нас, кто верил в бога – учиться было легче. Есть где обретать себя, черпая силы в вере. Я не верила – и потому потеряла. И себя и всех. И только после этого взошла на ступени Храма.
Я люблю Великого, потому что он – молчит, и ненавижу его – за то, что он молчит. Наверное, он так же молчал, когда рушился мир… так же молча наблюдал, как мелкие Высшие суетятся, пытаясь спасти хоть кого-то. Если это способ воспитывать чад своих, Великий – жестокий Бог. Родители должны позволить детям совершать свои ошибки, но если ребенок шагает в пропасть – какой отец не остановит его криком? Не схватит за рукав?
Или он кричит, а мы не слышим. Мы слепы и глухи в своем невежестве.
Чудеса в наше время стоят дорого.
Если что-то невозможно, это означает только одно — ещё никто этого не делал. Не более того.
Чужие трагедии всегда трогают нас очень мало.
– Мы живем в системе, Ликас. Либо ты являешься частью системы, либо система уничтожает тебя. Каждый элемент системы занимает свое место и работает в соответствии со своим назначением. Это называется социум.
– Это называется деградация, Вайю. Вы теряете свободу и поэтому теряете силу; по капле, поколение за поколением, сила утекает.
— Никаких любовниц, — я увернулась от очередного поцелуя, чувствуя, как опасно подкашиваются ноги. — Буду бить скалкой и сковородкой, куда достану! И не посмотрю, что царская морда!
я прекрасно знаю, у меня самое убойное сочетание — неяркая внешность и очень яркий характер. Золотой характер, потому как тяжёлый.