Исторический взгляд делает всех заложниками великих общественных событий. Я же вижу дело иначе: ровно наоборот. Великие события растут в каждой отдельной личности. В особенности - великие потрясения. Все очень просто. В каждом человеке есть дерьмо. Когда твое дерьмо входит в резонанс с дерьмом других, начинаются революции, войны, фашизм, коммунизм... И этот резонанс не связан с уровнем жизни или формой правления. То есть связан, может быть, но как-то не напрямую. Что примечательно: добро в других душах отзывается совсем не с такой скоростью.
Существует особенный вид боя, который можно вести только с сестрой, – когда говоришь слова, которые не можешь взять обратно. Ты произносишь их, потому что не можешь удержаться, ты так зол, что они сами прут из горла и из глаз. Ты так зол, что не можешь мыслить ясно. Все, что видишь, – это кровь.
Тут дороги зарастают столь же быстро, как неглубокие царапины на человеческом теле.
Может быть, обязанность каждого человека состоит в том, чтобы совершить нечто большее, чем просто вести записи.
- А я терпеть не могу воду, признался Дрейк.
- Мы на шестьдесят процентов состоим из воды. Я говорю обо всех людях. Ты это знал?
- Наверно, поэтому я не очень-то лажу с людьми.
Случается так, что чувство реальности теряется и ты словно камешек, запущенный с откоса, летишь вниз, не в силах остановиться. Что бы ты ни делал, от тебя мало что зависит. В этот момент сама судьба руководит тобой. Очень неприятные чувства поселяются в душе – этакий гнет предопределенности и собственного бессилия. Ты словно сторонний наблюдатель лишь отмечаешь вехи своего пути в пропасть. В этом случае ты винишь злой рок.Но порой бывает и другая крайность. Когда кажется, что судьба словно в насмешку на время уступает тебе свои права. И теперь только от тебя, от твоих действий, от правильности и быстроты твоих решений зависят несколько жизней. Тогда другие тревоги гложут тебя и другой гнет лежит на душе – гнет ответственности. Если твои поступки приведут в пропасть, то винить останется лишь себя.
Все формы этих двух причин смерти сводятся к двум
глаголам желать и мочь. Между этими двумя пределами человеческой
деятельности находится иная формула, коей обладают мудрецы, и ей обязан я
счастьем моим и долголетием. Желать сжигает нас, а мочь -- разрушает, но
знать дает нашему слабому организму возможность вечно пребывать в спокойном
состоянии. Итак, желание, или хотение, во мне мертво, убито мыслью; действие
или могущество свелось к удовлетворению требований моего организма. Коротко
говоря, я сосредоточил свою жизнь не в сердце, которое может быть разбито,
не в ощущениях, которые притупляются, но в мозгу, который не изнашивается и
переживает все.
Там, где сердце хочет оно найдет сотни способов. Там, где оно не хочет, оно найдет тысячи отговорок.
Арлен Прайс
Она всегда носила много украшений, всякий раз не меньше полкило золота и камней, были в ее коллекции просто чудовищные экземпляры, вроде шершавого кольца, похожего на витую булку с изюмом, или тяжелых, мужского размера часов, где не видно было времени из-за бриллиантов. И все это как-то ей подходило, было на ней заметно, даже совсем издалека, когда расстояние смазывало подробности. Наблюдался странный эффект: мать, вспыхивая подвесками и кольцами, буквально искрила, будто электрический прибор с неисправной проводкой, по этому явлению ее можно было различить хоть за километр.
Нищета - это не судьба, это выбор.
Каждый раз, когда мне не хочется бежать, я говорю себе: «Ты — писатель, работаешь дома, по свободному графику. Тебе не нужно никуда переться в набитой электричке и умирать от скуки на совещаниях. Пойми же, какой ты счастливчик. (Понимаю!) И что такое по сравнению с этими ужасами часовая пробежка на свежем воздухе?!» Стоит мне представить переполненную электричку — и вот я уже бодро и весело завязываю кроссовки и выхожу из дома. «Уж надо постараться, а то как бы потом не пожалеть», — думаю я, прекрасно зная, что в мире полным-полно людей, которые, не задумываясь, предпочтут электричку и совещание ежедневной часовой пробежке.
— И вовсе я не замерзла, — сказала она драугу, вставшему рядом у фальшборта. — Тепло уже.
— То-то я гляжу, вся синяя, — поддакнул ярл. — Это такой загар, наверное, северный?
— Это больно?
Ребяческий вопрос сорвался с уст Гарри прежде, чем он успел подумать.
— Умирать? Нет, нисколько, — ответил Сириус. — Быстрее и легче, чем засыпать.
Я закончил стихотворение за Кадмина:
– «И как измерить расстояние от души до души? И кого винить в случившемся?»
Грубо действуют только мужчины, а хорошая жена должна решать проблемы мужа, оставаясь в тени и не роняя мужественности своего «повелителя».
С малого дерева ягоду берут, а под большое знаешь, зачем присаживаются?
Наконец, они увидели и сам город: восхитительный и убогий, словно красивая женщина с облепленными грязью босыми ногами. Высокие золотистые колокольни гордо возносились над отчаявшейся беднотой, а убранные золотом иконы наблюдали бесстрастно за князьями и крестьянками, которые подходили поцеловать их застывшие лики и помолиться.
И всё же зря мы ели этот салат. Я уже чувствую, как жир забивает мои артерии.
- Огонь - это Реальность, - пояснила она. - Именно такова вселенная: неуправляемая и бессловесная. Живая и примитивная. Понять её до конца невозможно, если же подберёшься слишком близко - обожжешься. У неё много имён. Подчас мы зовём её Сверхдуша, ведь она как одна гигантская, совершенна душа. Так?
Однажды я вытащила Тайлера под дождь. Спросила: «Чувствуешь, да?» Взяла его за руку, дождалась, пока он шепнул: «Чувствую». Конечно, он мог иметь в виду что угодно: холод на лице, сырость в ботинках, шепот небес о любви, об одиночестве, о девчонке, что мокнет рядом. Но мне нравилось думать, что Тайлер чувствовал то же, что и я. Что он меня понимал. Всегда.
Старая гейша хуже обычной старухи. Это профессиональная трагедия.
...если человека никто не любит он перестает любить себя сам. Наше самоуважение всегда отражается в чьих-то глазах, словах и поступках.
Каждая семья — своя собственная, уникальная история.
"Лучше мир с оговорками, чем открытое противостояние до победного конца. Уж больно немногие доживают до того самого...победного."
Жизнь человеческая слишком дорога — её ничем не оплатишь.