Шеймов выбрался! Побег агента “Утопия” завершился. Более того, Шеймов оставил улики, чтобы сбить КГБ со следа. Многие месяцы там думали, что его и семью убили, хотя никаких свидетельств не было. Операция Ролфа была краткой, но чрезвычайно успешной. Несколько месяцев спустя, вернувшись в Соединенные Штаты, Ролф встретился с Шеймовым на временной конспиративной квартире на севере Виргинии. Они обнялись. Шеймов сказал Ролфу: “Все время, что мы встречались, я не был уверен, что вы действительно из ЦРУ. Меня убедило, что вы из ЦРУ, а не из КГБ, когда вы мне передали снотворное для моей дочери. Потому что КГБ не стал бы церемониться. Мне просто дали бы одну таблетку и сказали: “Вперед”. Когда вы дали пять пилюль, я понял, что работаю с гуманной организацией”.
Наконец, Зоря кольца сняла, в карман положила. Повела ладонями по лицу, спросила с интересом:
— В жизни каурку вещую не видела. На что это копытное похоже?
— Патлы белые, глаза странные, грудь колесами. Говорит, словно ржет, — пожала плечами Решетовская.
Иначе все может закончиться, как с моим коллегой-студентом. Вопреки нашим советам относительно одежды, он пришел знакомиться с шимпанзе в пиджаке и галстуке. Студент не сомневался, что сумеет сладить с такими сравнительно небольшими животными, так как имел опыт успешного обращения с собаками. Будучи подростками четырех и пяти лет, оба шимпанзе уже были сильнее любого взрослого мужчины и в десятки раз хитрее любой собаки. Я до сих пор помню этого студента, бредущего шатающейся походкой с двумя шимпанзе, висящими на его ногах. Пиджак с оторванными рукавами превратился в лохмотья. Студенту еще повезло, что шимпанзе не пришло в голову попробовать задушить его
галстуком.
– Я всё ещё помню тех мальчишек, которых ты убил у реки, перед тем как встретить моего отца. Я похоронила одного из них на берегу. Убийство можно оправдать или нет?
– Иногда не остаётся выбора. Убиваешь и после привыкаешь к смерти. Нажимаешь на «пуск» и не думаешь ни о чём. Смерть становится частью жизни.
– Потому что перестаёшь ценить жизнь врага. Тебе кажется, что точно знаешь, кто может жить, а кто нет. Что твои действия оправданны. Что война того стоит. И потому стреляешь, стреляешь, стреляешь… и не можешь остановиться.
любой, даже самый пустой, разговор должен вестись глаза в глаза. Иначе ты можешь наговорить собеседнику такого, что потом год не расхлебаешь.
Нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогли...
Магн, человек имеет лишь один инструмент, с помощью которого определяется интеллект, - его собственный ум. Поэтому он мерит каждого по величайшему интеллекту, который ему известен, - по своему собственному. Когда ты избавляешь Наше море от пиратов за одно короткое лето, ты доказываешь ему, что такое возможно. Следовательно, он тоже мог бы это сделать. Но ты не позволил ему. Ты лишил его этой возможности. Ты заставил его стоять в стороне и наблюдать, как это делаешь ты. Тот факт, что все эти годы он только и делал, что молол языком, не принимается во внимание. Ты показал ему, что совершить подобное - реально. Если он признает, что он не смог бы сделать так, как сделал ты, - тогда ему придется признать свою никудышность. А такого о себе он никогда не скажет. Это не тщеславие. Это врожденная слепота в соединении с трусостью, в чем он не смеет признаться.
Зимняя ночь — вампир, крылья его — темнота, клыки — холод.
Деяния, желания, намерения, страхи, дары радости и горький вкус поражения – мы все должны принять участие в этом пиршестве. Пока не настанет время уходить.
... раскрыться по-настоящему, показать себя в полной мере человек может лишь одним способом: не прятать голову в песок, не искать спасения и защиты, а смело бросаться навстречу ветру, дующему тебе в лицо.
Любовь всегда взаимна. И да, порой один-единственный человек может сделать тебя счастливой. Но им необязательно должен быть Брэд Питт, Тео Джеймс или любой другой, о котором тебе нравится мечтать. Им будет человек, который хорошо и бережно к тебе относится. Человек, который готов делать тебя счастливой. Человек, который любит тебя. Можно добиться внимания кого угодно, стараться изо всех сил быть идеальной женщиной, о которой мечтает мужчина. Но часто идеалы никому не нужны.
Когда берёшься за что-то новое, всегда наступает минута, в которую всё кажется зыбким и хрупким.
- Да. Я в порядке. Дайте мне секунду. То есть минуту. Может, и год.
Позвонив кому-нибудь, всегда спрашивайте, удобно ли ему сейчас говорить.
Словом, Тосинори терпеть не мог: а) симпатичных парней, б) высоких парней и в) вульгарных парней, особенно если они были высокими и симпатичными.)
Глаша очень ценила, что он рассказывает ей о тонкостях этого занятия: таким образом он пускал ее в ту сферу своей жизни, которая была не менее интимна, чем секс, и даже более, быть может.
Если б люди затаивали злобу всякий раз, когда им говорят что-то поперек, никто из нас вообще ни с кем не разговаривал бы.
Штормовые ночи, ночи смерти, были для них ночами любви. Ночи, когда стоны любви летели над морем-океаном, как вызов... Они особенно страстно любили друг друга в бурю. В ночи, черные от грозовых туч, в ночи, лишенные звезд, когда луна покидает осиротелое небо, они обнимали друг друга на палубе, и любовь их имела вкус разлуки и гибели. В такие ночи, когда ветер властвует надо всем вокруг, когда норд-ост или свирепый южный дико воют над морем, потрясая сердца жен моряков, в такие ночи они прощались друг с другом, словно уж и не суждено им встретиться вновь.
Нас разделяло ярдов двадцать, но даже с такого расстояния можно было оценить его внешность. Руки закованы в кандалы — приглядевшись, я увидел, что и ноги тоже, — но это его совершенно не беспокоило. Монк выглядел настолько мощным, что верилось — да, он может разорвать цепи без всякого усилия. Но просто пока не хочет. Торс у этого человека был огромный, а бритая голова казалась гипертрофированной.— Потрясающий урод. Не человек, а животное, верно?
Я стал писателем, как мог бы стать врачом или юристом. Профессия эта необычайно приятна, недаром ее избирают столько людей, не имеющих для этого никаких данных
– Если о ком-то достаточно думать, то вы, конечно, встретитесь опять.
Даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.
Кровь и пот разных народов неотличимы на вкус. И еще слезы.
Ты роскошна, — говорил он. — Просто у меня совершенно нет сил. В любом случае не вздумай худеть. Девчонки в клубе... у них не наберется и одной приличной сиськи на всех.
Его это просто не волновало: немцы не умирают от голода, а если умирают, они плохие немцы.