– Ого! – вырвалось у капитана. – Ничего себе вымахал! Чем ты ему кашу приправляешь?!
– Кровушкой своей, разве не видно?! – рявкнул Вадим, в противовес ребенку заметно осунувшийся и побледневший.
Сдаётся, перед началом похода мы над картой производили какие-то расчеты…
Считали километры.
Забавно.
Но мы же не знали… Не знали, что километры растягиваются до бесконечности, преобразуются в боль, превращаются в привкус соли на губах или в терпкую горечь золотого корня, который начинаешь жевать, когда занять сил больше не у кого. Только у самого себя.
— Теряю форму, — хрипло подтвердил дядя Эдик. — Но и они тоже обнаглели — семеро на одного.
Волк слева деликатно прокашлялся.
— Ладно, шесть, — кисло исправился Эд. — Что, чуточку прихвастнуть нельзя? Сами-то расселись, как в театре, и только ставки делали…
Волк справа покаянно опустил хитрую морду, значит, так и было.
Совет 45
Ты уже безработный
Работы, на которую тебя наняли, больше не существует. Возможно, ты все еще получаешь зарплату. Может быть, ты способствуешь росту прибыльности предприятия. Допускаю даже, что ты приводишь в полный восторг своего работодателя. Но свою работу ты уже потерял.
Мы не властны над своими судьбами. Но сознавать это каждую минуту было бы слишком горько.
« несложно загрузить отдел маркетинга – важно, чтобы они занимались тем, чем они должны реально заниматься. Спрос, продукт, бренд, коммуникация – ни на что другое маркетологов дергать нельзя. »
- Мою красную форму, - приказал граф. - Сын Красного корсара не воюет в рыбацкой одежде.
Финская закуска была блюдом дорогим, но оно того стоило. Нежная селедочка, порезанная кусочками, лучок, ржаной хлеб, вареная в кожуре картошка, маленькая рюмка – стопка, как русские называют, с водкой.
Сервировалось все это на целом листе свежей газеты. В этом половина цены и была. Есть полагалось руками, потому вместе с закуской принесли две чаши с водой для омовения рук до и для споласкивания после.
Его обвиняли в том, что он проповедует революцию. Но единственный переворот, которого он желал, был переворот в человеке, переход от низости, жестокости, себялюбия к верности и благородству, на который способно человеческое сердце. Без этого всякий другой переворот бесполезен
Ненависть разрушает ненавидящего!
Порой профессионал настолько занят сбором информации, что забывает о людях, участниках события. “Интересно, — подумал он, — это происходит от бесчувственности, порождаемой слишком долгой причастностью к разного рода событиям, или от необходимой отстраненности, какую вырабатывают в себе врачи?” Слоун надеялся, что это второе, а не первое.
— Смотрю, господин Хейл, вы сменили костюм. Что, в полотенце слишком бурная вентиляция?
— Вы слышите? — притворно нахмурился Джер. — Какой-то писк…
— Это у тебя с похмелья, — не осталась в долгу я. — Пить надо меньше.
— Какое потрясающее чувство юмора, я восхищен…
— Ой, да уже за одно то, что у тебя сестра — белочка, тебя можно стебать.
«Поздно мной оцененный поэт Томас Элиот писал, что человечество не перенесет слишком много реальности. Эту его мысль часто цитируют. Чего человечество действительно не перенесет, так это слишком сильной любви. Таково мое мнение»
«Ну и ладно», – подумала Зо. Она все же попыталась и теперь чувствовала себя благородной, хотя и остался неприятный осадок. Эти иссеи как-то умели затягивать других в свою реальность, и еще они все были сумасшедшими.
Я думаю о Дрейфусе, (...). Теперь наши судьбы переплелись окончательно. Я завишу от того, останется ли он в живых, в той же мере, в какой он зависит от меня. Если Дрейфус выстоит – выстою и я. Если я выйду на свободу, то и он тоже.
Из задушевного разговора мы узнаем, о чем он мечтает, из наблюдения в коллективе - на что он реально способен; там - узнаем, как он относится к людям, здесь - скрытые мотивы его отношения.
Память — это навык, а также привычка.
Жить – это значит лежать прикованной ко дну мелкого пруда с открытыми глазами и без глотка воздуха.
Собрав в кучку все годы фитнеса, вычитая из них все хот-доги, я осторожно разулась и стала босиком пробираться по холодному каменному поясу, опоясывающему поместье.
Я уже миновала границы страха и оказалась где-то в далеком краю, где без малейших сомнений способна была на то, что в свете разума казалось бы немыслимым риском.
Когда я писал эту книгу, у меня оставалось
очень мало времени. Если я забыл о чем-то, что
очень важно для вас – запишите это на полях.
Я пишу на всех моих книгах, как только мне
приходит в голову какая-то мысль. Я должен
был писать быстро, потому что мой правый глаз
отказал в этом августе с возгласом 'смотрите о!
мегаловирус'... и быстро устремился в темноту.
После света всегда наступает тьма. Я написал
"Красный" под больничной капельницей, и
посвятил его своим док-торам и сестрам в Барте.
Большая часть его была написана в 4 утра,
нацарапана почти совершенно неразборчиво
в темноте, я писал, пока меня не одолевал
блаженный сон. Я знаю, что мои цвета не
совпадают с вашими. Два цвета никогда не
будут одинаковыми, даже если они выдавлены
из одного тюбика. Контекст меняет то, как мы
их воспринимаем. Обычно я использовал одно
слово, чтобы описать цвет, так что красный всегда
остается красным с отклонениями в киноварь
или кармин. В этой книге нет никаких цветных
фотографий, потому что это была бы тщетная
попытка заточить цвета в тюрьму. Как я могу
быть уверен, что принтер воспроизведет нужный
мне оттенок? Пусть лучше цвета расплываются
и разбегаются в вашем сознании. Дерек.
P.S.
Быть красным, значит иметь этот цвет, а не
выглядеть красным. Конечно, предмет может
ка-заться красным какое-то время, как Парфенон в
умирающих лучах солнца.
Говорят, если у начальника довольный вид, значит, ты сделал что-то не так.
Дым рассеялся, а с ним рассеялась и толпа. С неба на город, точно погребальное конфетти, сыпались обугленные обрывки записей миссис Бантер о частной жизни местных обитателей.
Как бы мерзко ни было на душе, как бы ни хотелось выть и лезть на стену, придется жить дальше.
... национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука.