Счастье не любит задавать вопросы, ему не нужны ответы. Оно живет здесь и сейчас, оно живет в завтра и послезавтра, но не в прошлом. Счастье не любит, чтобы его омрачали, оно слишком эгоистично и слепо.
Единственные демоны среди нас – это маленькие страхи, бегающие в головах тех, кто в них верит.
Сердца тридцатилетних ноют от ненаписанной поэзии.
А убийство – не лучший выход из трудной ситуации, – с горькой иронией заметил Джон. – Оно влечет за собой сплошные проблемы, хотя с женитьбой дело обстоит еще хуже.
Гуляли и обо всем говорили
Мы десятой части этого друг другу за всю жизнь не сказали
Потому что едва произносили хоть слово хором
Сразу кидались обниматься и целоваться
И любовь опрокидывалась, проливалась, не успев накопиться
И мы удивлялись почему
Когда шли в кровать
Не хотелось стиснуться зацепиться
А хотелось дочитать статейку и отрубиться
Многим не понравилось бы жить с таким лицом, но Артур Джермин прекрасно с ним уживался.
Жизнь – гора. Поднимаясь, ты глядишь вверх, и ты счастлив, но только успел взобраться на вершину, как уже начинается спуск, а впереди – смерть. Поднимаешься медленно, спускаешься быстро. В ваши годы все мы были веселы. Все мы были полны надежд, которые, кстати сказать, никогда не сбываются. В мои годы человек не ждет уже ничего… кроме смерти. О, вы не в силах понять самое это слово «смерть»! В ваши годы оно пустой звук. Мне же оно представляется ужасным. Я вот уже пятнадцать лет чувствую, как она гложет меня, словно во мне завелся червь. Она подтачивала меня исподволь, день за днем, час за часом, и теперь я точно дом, который вот-вот обвалится. Она изуродовала меня до того, что я себя не узнаю. От жизнерадостного, бодрого, сильного человека, каким я был в тридцать лет, не осталось и следа. Я видел, с какой злобной, расчетливой кропотливостью она окрашивала в белый цвет мои черные волосы! Она отняла у меня гладкую кожу, мускулы, зубы, все мое юное тело, и оставила лишь полную отчаяния душу, да и ту скоро похитит.
Да, она изгрызла меня, подлая. Долго, незаметно, ежесекундно, беспощадно разрушала она все мое существо. И теперь, за что бы я ни принялся, я чувствую, что умираю. Каждый шаг приближает меня к ней, каждое мое движение, каждый вздох помогают ей делать свое гнусное дело. Дышать, пить, есть, спать, трудиться, мечтать – все это значит умирать. Жить, наконец, – тоже значит умирать!
О, вы все это еще узнаете! Если бы вы подумали об этом хотя бы четверть часа, вы бы ее увидели.
Чего вы ждете? Любви? Еще несколько поцелуев – и вы уже утратите способность наслаждаться.
Еще чего? Денег? Зачем? Чтобы покупать женщин? Велика радость! Чтобы объедаться, жиреть и ночи напролет кричать от подагрической боли?
Еще чего? Славы? На что она, если для вас уже не существует любовь?
Ну так чего же? В конечном счете все равно – смерть.
Я вижу ее теперь так близко, что часто мне хочется протянуть руку и оттолкнуть ее. Она устилает землю и наполняет собой пространство. Я нахожу ее всюду. Букашки, раздавленные посреди дороги, сухие листья, седой волос в бороде друга – все ранит мне сердце и кричит: «Вот она!»
Она отравляет мне все, над чем я тружусь, все, что я вижу, все, что я пью или ем, все, что я так люблю: лунный свет, восход солнца, необозримое море, полноводные реки и воздух летних вечеров, которым, кажется, никогда не надышишься вволю!
– И никто оттуда не возвращается, никто… – продолжал он. – Можно сохранить формы, в которые были отлиты статуи, слепки, точно воспроизводящие тот или иной предмет, но моему телу, моему лицу, моим мыслям, моим желаниям уже не воскреснуть. А между тем народятся миллионы, миллиарды существ, у которых на нескольких квадратных сантиметрах будут так же расположены нос, глаза, лоб, щеки, рот, и душа у них будет такая же, как и у меня, но я-то уж не вернусь, и они ничего не возьмут от меня, все эти бесчисленные создания, бесчисленные и такие разные, совершенно разные, несмотря на их почти полное сходство.
– Думайте об этом, молодой человек, думайте дни, месяцы, годы, и вы по-иному станете смотреть на жизнь. Постарайтесь освободиться от всего, что вас держит в тисках, сделайте над собой нечеловеческое усилие и еще при жизни отрешитесь от своей плоти, от своих интересов, мыслей, отгородитесь от всего человечества, загляните в глубь вещей – и вы поймете, как мало значат споры романтиков с натуралистами и дискуссии о бюджете.
– Но в то же время вы ощутите и весь ужас безнадежности. Вы будете отчаянно биться, погружаясь в пучину сомнений. Вы будете кричать во всю мочь: «Помогите!» – и никто не отзовется. Вы будете протягивать руки, будете молить о помощи, о любви, об утешении, о спасении – и никто не придет к вам.
Почему мы так страдаем? Очевидно, потому, что мы рождаемся на свет, чтобы жить не столько для души, сколько для тела. Но мы обладаем способностью мыслить, и наш крепнущий разум не желает мириться с косностью бытия.
Взгляните на простых обывателей: пока их не постигнет несчастье, они довольны своей судьбой, ибо мировая скорбь им несвойственна. Животные тоже не знают ее.
Одиночество наводит на меня теперь невыносимую тоску. Когда я сижу вечером дома и греюсь у камина, мне начинает казаться, что я один в целом свете, что я до ужаса одинок и в то же время окружен какими-то смутно ощутимыми опасностями, чем-то таинственным и страшным. Перегородка, отделяющая меня от моего неведомого соседа, создает между нами такое же расстояние, как от меня до звезд, на которые я гляжу в окно. И меня охватывает лихорадка, лихорадка отчаяния и страха, меня пугает безмолвие стен. Сколько грусти в этом глубоком молчании комнаты, где ты живешь один! Не только твое тело, но и душу окутывает тишина, и, чуть скрипнет стул, ты уже весь дрожишь, ибо каждый звук в этом мрачном жилище кажется неожиданным.
– Забудьте, молодой человек, всю эту старческую воркотню и живите сообразно с возрастом.
Просто невероятно, как мало мы знаем о собственных детях. А я-то считала, что в последние годы мы со Стеллой сблизились. Однако мне известна лишь ничтожная часть того, что происходит в ее жизни. Я ломаю голову, странно ли это и моя ли в этом вина, характерно ли это для наших отношений, или все мамы подростков считают, будто знают о своих детях куда больше, чем на самом деле.
Искусство убеждения - это когда ты ломаешь кому-то ногу, а потом сожалеешь так, что даже пострадавший чувствует себя виноватым.
Называть себя мастером выполнения множества задач одновременно – это все равно что называть себя мастером использования менее эффективных методов работы. Это все равно что говорить: «Боб ездит на велосипеде лучше, чем Чак водит машину». Даже если это утверждение верно, Чак все равно доберется до нужного ему места быстрее и с гораздо меньшими усилиями, чем Боб.
Как ни парадоксально, но заставить других забыть о себе можно лишь одним способом, пусть и мучительным, – смешавшись с ними.
-Я думал о тебе так часто, как светит солнце в Дубае. - Оно светит постоянно. - Я думал о тебе постоянно.
Убийство без мотива невозможно. И наше расследование будет сосредоточено на поисках мотива совершенного преступления.
Думаю, всегда есть разница между тем, что нам «нужно» и чего мы «хотим», и ваше дело разобраться в чем она заключается.
Это третья из четырех лекций, посвященных весьма трудному предмету - квантовой электродинамике. И так как сегодня слушателей явно больше, чем было раньше, то, значит многие из вас не слышали первых двух лекций. Им эта лекция покажется почти полностью непонятной. Те же, кто слышал первые две лекции, также сочтут эту лекцию непонятной, но они знают, что так и должно быть.
Чтобы выжить на войне, надо во что-то верить
Я - не человек и даже не вещь.
Он говорит, убью, если ты скажешь.
В ту минуту мне было не страшно умирать. Я = не человек. Я даже не вещь.
Его рука нагло потянулась ко мне. Машинально перехватила, завела за спину и начала держать.
Элоди действительно была склонна к ностальгии, но терпеть не могла, когда ее в этом уличали. Прежде всего, само это слово жутко оболгали. Теперь им пользуются, когда хотят назвать что-то или кого-то сентиментальным, но ведь это совсем другое. Сантименты - они слащавые, слезливые, липучие, тогда как ностальгическое чувство - всегда острота переживания и боль. Ностальгия - это извечный протест человека против бега времени, и надежда остановить мгновение, чтобы еще раз увидеть человека или место или поступить иначе, и мучительное осознание несбыточности своих желаний.
Мучить живых людей и выжимать из них соки - привилегия правительства, а не ученых.
Сердце разбивается, когда, чрезмерно расширившись под теплым дуновением надежды, оно вдруг сжимается от холода действительности.
Бестолковых, неумных женщин не любил с ранней молодости. Однако почему-то именно бестолковые нравились ему более других. В бестолковости тоже есть своя энергетика и свой шарм. Однажды он выбрал из всех бестолковых наименее бестолковую и женился.
Мы не могли бы существовать, если бы не умели преображать кошмары в подобие райских видений.
— Тильда, — с усилием повторил он, — вот такие вещи тебе и должна бы объяснять…
Как ее назвать? Не матушкой же! И не мачехой — совсем непочтительно.
— Леди! — выкрутился он. — И про простыню, и про девичью честь, и про манеры. И про то, о чем можно говорить с мужчинами, а о чем — нет.
— Ты не мужчина, — резонно заметила Тильда. — Ты же мой отец.
На мой взгляд, нет такого понятия, как хороший или плохой христианин. Есть плохие и хорошие люди.