Умирать больно, но это проходит.
(...) На хищном лице ее лежала печать породы, и черный бархат траурного платья как нельзя более кстати оттенял и подчеркивал траурные, слегка раскосые, изматывающие душу глаза. Да, подумал Игар. Это теща из тещ. Это воплощенная теща. Это твоя теща, дурак.
Проживи вы хоть миллион лет, вам никогда не понять женщин.
Если троны в раю зиждятся на человеческой крови и слезах, то какие же камни и известь применяют в аду, хотела бы я знать.
«Что у нас неладно? Мы активны, умны, самоуверенны — и все же не удовлетворены. Если бы только что-нибудь нас увлекло или разозлило! Мы отрицаем религию, традицию, собственность, жалость; а что мы ставим на их место?»
Иван Петрович Павлов писал правительству в 1934 году после убийства Кирова, когда начались репрессии: «Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовольствием приводят это в исполнение, как и тем, насильно приучаемым участвовать в этом, едва ли можно остаться существами чувствующими и думающими человечно».
Мартовский день радовал рассеянным светом из-под набежавших облаков и чувствовавшейся в воздухе отчетливой предвесенней сыростью. Весна. Время рождения чего-то нового.
Весна хороша, но свобода и справедливость много лучше. Рай – нечто духовное, а не вещественное.
От нас зависит стать свободными и справедливыми.
Душевный покой мы обретаем внутри себя. Лишь в нас самих заключена наша вечная весна.
Поскольку именно когда мы признаем неадекватность нашей частной жизни, государство с готовностью вмешивается, чтобы заполнить вакуум, который вы называете скукой.
Безнаказанность превращает человека в зверя
Какое счастье, какое облегчение испытывает заплаканная женщина, когда понимает, стоя у зеркала, что не морщины это у неё на лице, а следы от чужих вельветовых штанов, на которых она так качественно выспалась у бассейна.
Наши жизни и наши смерти – просто нелепая случайность. В них нет никакого смысла. Никакого предназначения. Есть здесь и сейчас – и этим надо уметь наслаждаться. А не угрюмо ждать финиша, надеясь на то, что он окажется фееричным.
Я составляю для себя музыкальный репертуар с учетом ритма мелодий и текстовки, и, готовясь к какому-нибудь важному мероприятию, стараюсь выбирать музыкальные композиции, соответствующие настроению, которого я пытаюсь достичь. У меня есть музыкальные подборки для придания уверенности в себе или создания ощущения теплоты, сочувствия и терпения. Я обнаружила, что это действительно имеет значение. Мои перечни композиций собраны по тематическим группам: «накануне выступления», «утреннее пробуждение», даже «накануне семейного совета» (да, да, я серьезно!).
В своей гордыне они возмечтали об адском пламени. Ничто не совершается без греха. Лишь Богу ведомо, где Бог
Человек не знает что для него благо.
Наш мир не очень уютное местечко.Для всех.А особенно для тех,кто чем-то отличается от других.
— Не соблазняй меня, Оливия. Не делай это гипотетически. Потому что если бы я думал, что ты действительно собираешься дать мне хотя бы малейший шанс, учитывая то, что происходит между нами, я бы шел до последней чертовой мили. И поверь мне, это не то, чего ты хочешь.
Чем больше ты делишься с другими грузом своих проблем, тем легче он становится.
Деревенский житель простоват на словах, они для него шелуха, он шумен и многословен, как шоумен, но как правило куда смекалистей, всё делает сам и даже решает (и кстати, слова «депрессия» тоже не знает – хотя живёт давным-давно уже не в тишине и не в покое). То, что называют энергетикой, у него как будто от самой близости к земле, какой-то примитивный и корневой энергообмен: солнце греет, земля, вода… А горожанин по сравнению с этим – чахлое комнатное растеньице, в тесном горшочке с не понять каким гумусом, всё подстриженное и общипанное.
– Известно ли тебе, о чем мы просим серегалов в наших молитвах?
Странный вопрос.
– О милости?
– Нет, – ответил Ублала. – Мы просим их держаться от нас подальше.
Пятый день путешествия. Меня не ограбили, не нашел очередной кандидат на руку и сердце, меня не продуло, спина не болит. Мне страшно.
Трудно было примириться детскому уму и чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича, как преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных мальчиков благодарят учителя за строгость, а мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным, добрым и тихим человеком. Слишком рано получил я это раздирающее впечатление и этот страшный урок!
Что делаю? Что может делать в будний день, в три часа пополудни, сорокадвухлетний честолюбивый образованный мужчина, житель мегаполиса? Я варю борщ.
Огромный негр встал перед Псиной. Мертвый голубь с раздувшимся от разложения животом и торчащими во все стороны перьями болтался перед лицом бродяги.
– Где Себастьян? – Футболист развернул кисть, и труп начал раскачиваться. Как маятник. – Скажи мне, или для тебя начнется День благодарения, часть вторая.
Псина не любил черных, и они отвечали ему тем же. Он всячески старался избегать контактов с темнокожими бродягами, выбирая окраины Виктори, где мог поправить себе настроение и мирно нищенствовать.
– Где? – Глаза большого чернолицего были маленькими и безжалостными.
У Псины не было друзей, но имелся один знакомый, который давал ему бухло за доставку пакетов и слежку за разными людьми. А бывало, что он стоял для этого человека на стреме. Звали щедрого знакомого Себастьян Рамирес, и бродяга не собирался рассказывать про доброго самаритянина какому-то ниггеру в пиджаке.
– Я не знаю, кто…
Коленная чашечка негра врезалась в грудь Псины. Он закричал, и тут же дохлая птица заткнула ему рот.
– Лжец, – сказал чернокожий мужик.
Труп голубя имел вкус грязи и перьев, а его клюв поцарапал Псине нёбо. Бездомный безрезультатно пытался оттолкнуть сильные руки обидчика.
Однако вскоре чернокожий громила и сам убрал голубя.
Кровь наполнила рот Псины и потекла по подбородку тонкой алой струйкой, похожей на змеиное жало. Испуганные больные глаза смотрели на мучителя.
– В следующий раз я засуну его поглубже, – пообещал негр.
– Тебе лучше ему поверить, – посоветовал рыжий.
Рябой азиат наблюдал за происходящим с легкой заинтересованностью.
Псина сплюнул кровь.
– Его здесь нет.
– Куда он пошел?
Бродяга не хотел злить Себастьяна, даже несмотря на то что ему грозили засунуть в рот мертвую птицу.
– Пошел в задницу, ниггер, – сказал он.
– Он снова принялся за свое, – заметил рыжий.
Азиат лишь пожал плечами.
Чернокожий тип нахмурился и снова врезал Псине коленом в грудь, но теперь вложил в удар еще и вес своего тела. Бродяга закричал, и голубь вновь заставил его смолкнуть. Соленая бусина левого глаза птицы скользнула по языку, давление на грудь усилилось, и ребро, когда-то сломанное бандой хихикающих черных подростков, треснуло в третий раз за три года. Псина попытался закричать, но ему мешали перья.
Рыжеволосый парень зевнул и посмотрел на азиата.
– Что следует подавать с индейкой?
– Потроха.
– Кажется, сейчас они появятся.
– Только не на мои туфли, – сказал негр, убрав птицу.
Псина повернул голову, и его вырвало на асфальт желчью с попкорном.
Рыжий посмотрел на своего напарника-азиата.
– Никогда не понимал, кто может такое есть.
– Ну, теперь тайна раскрыта.
– В следующий раз птица отправится до самого конца, – предупредил мучитель. – Где Себастьян?
Псина сплюнул на асфальт и вытер бороду тыльной стороной ладони.
– Он пошел в…
Вспыхнула молния.
Рыжеволосого развернуло на девяносто градусов, он упал на землю, зажав рукой левое плечо, и только в этот момент прозвучал выстрел.
Сумасшедшие никогда не предполагают, что они помешались.