Нежная обволакивающая пастельная гамма весенних коллекций – гимн сдержанной чувственности и ледяной андрогинности.
Единственная ваша задача - найти, что делает вас счастливым.
Критерий истинного исследователя - смирение.
– Тогда идите сюда, Лена и Славя. Это будет что-то вроде няша и моей связи с симпантками, девушки. Но не оно. Это будет то, для чего смотрящие и духи придумали эйдос, ментальную материю, скрепляющую союз разумных крепче клятв. И то, чего не стали делать одонаты, использовав эйдос для себя лично. Мы станем первыми скрепленными. Как это будет – я точно не знаю, но между нами натянется нечто вроде ниточки. Насколько я понял эмпат-инструкцию в руинах, жить нам троим это не помешает, а вот друг другу врать, лукавить, и нарушать обещанное уже не захочется, как не захочется правой руке воевать против левой. Готовы?
Мальчик повернулся на ходу.
– Зря этого фашиста не убили, товарищ старший лейтенант.
– Почему зря? Перебежчик, сведения даст.
– Что-то они раньше не перебегали!
– Не перебегали, а теперь перебегают. Это в нашу пользу.
– Я летом капитана Поливанова просил, когда мы двух эсэсовцев поймали, чтоб он меня послал их кончить. А он не послал, обругал.
– И правильно.
– А фашиста этого все равно зря повели, – сказал мальчик. – Теперь, конечно, не признается, а может, он до этого сто человек убил?
Бах! Бах! Бах! Дыщ!
Форман слышал жуткие звуки ударов, доносившиеся из офиса Сэма, и ждал неизбежных слов, которые всегда за ними следовали.
– Мне нужен новый телефон! – крикнул ему Сэм.
Форман вытащил список закупаемого оборудования и вписал туда очередной телефон для Сэма взамен поломанного.
Популярность «Rockstar» росла, и подобные вспышки ярости уже давно стали привычным делом. Позднее Форман вспоминал: «Сэм выходил из себя, если кто-нибудь говорил ему вещи, которых он слышать не желал. Мы меняли его телефон бессчетное количество раз». Форман ненавидел симптомы элитарности вроде пресловутых кашемировых свитеров. Хотя ему, как соучредителю, и достался такой знак приобщенности, он стеснялся его носить: «Все равно что посылать всех остальных в жопу».
Даже форменные куртки и кольца больше не казались такой уж хорошей идеей. Однажды Поуп взглянул на кольцо «Rockstar» на своем пальце и внезапно ощутил себя идиотом. «Нам внушили, что кольцо за пять долларов – это предел мечтаний, – сетовал он позже. – Пусть напрямую никто такого не говорил, но они олицетворяли соперничество. Служили разделительной чертой».
Впрочем, то, что кому-то казалось тщеславием, могло быть обусловлено всего лишь заботой об имидже. Что такого, если босс уделяет внимание шмоткам или крушит офис, когда что-нибудь идет не так? Раз уж игры стали новым рок-н-роллом, подобные выходки вполне уместны. Члены «Rockstar» понимали, что часть очарования их команды состоит в ореоле таинственности, поэтому они из кожи вон лезли, чтобы сохранить его любой ценой. Хотя в индустрии было принято делиться опытом на конференциях и встречах, «Rockstar» их избегала. Форман убедился в этом на собственной шкуре, когда ему предложили выступить с речью о разработке игр.
– Не вздумай, – заявил ему Донован.
– Но почему?
– Мы речей не толкаем.
– Я даже не буду упоминать «Rockstar», только скажу, что я технический директор компьютерной компании. Просто поговорю на общие темы.
– Никаких речей.
Тогда-то Форман и понял, почему лидеры компании не посещают подобные мероприятия. «Они боялись, что невольно подскажут другим ходы, которые сами совершают неосознанно, – говорил он позднее. – Боялись раскрыть свои секреты». Ему же казалось, что секрет очевиден и нагнетать таинственность нет смысла. В основе успеха «Rockstar» прежде всего лежали упорный труд и преданность идее. «Секрет в том, что надо по-настоящему любить свое дело и прикладывать много усилий к реализации собственных идей, – говорил Форман. – Вот и все». Их чудесные игры рождались благодаря разбитым телефонам и вспышкам ярости. «Какой бы бардак у нас ни творился, – вспоминал Форман, – все шло на пользу».
Более полувека назад классические романы о тоталитаризме уже предупреждали о господстве телеэкранов, преследовании книг, сокращении словаря и связанных с этим трудностях мышления.
В романе «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, опубликованном в 1953 году, пожарные ищут и сжигают книги, в то время как большинство граждан смотрит интерактивное телевидение. В «1984» Джорджа Оруэлла, вышедшем в 1949-м, книги находятся под запретом, а телевидение двустороннее, что позволяет правительству круглосуточно следить за гражданами. Язык визуальных медиа в «1984» крайне ограничен, он лишает людей понятий, необходимых им для осмысления настоящего, памяти о прошлом, предположений о будущем.
Одной из задач режима становится дальнейшее обеднение языка путем постоянного удаления слов из каждого нового издания официального словаря.
Странно в принципе предполагать, что мужчина в разводе равно свободный мужчина. У меня есть дочь и жена (пусть и бывшая, как говорят мне каждый день) и обязательства по отношению у ним. Так будет всегда!
Так и кажется – вот сейчас, сейчас! Счастье руками схватишь, обнимешь, в себя запрячешь… Мое!
– Тебя так долго не было… – прошептала и не узнала собственный голос.– Я думал.– О чем?– О том, как будет звучать имя Кэтрин Марини, когда его произнесет католический священник.Я резко выдохнула и почувствовала, как подгибаются колени.– И как… оно будет звучать?– Как и должно звучать имя моей женщины.
Моржов, чего у нас ножи такие тупые? – придиралась Розка, строгая картофелину. – Что, у нас мужиков нету – ножи наточить?
– Точилка лежит на кухне, – терпеливо ответил Моржов. – Её не надо надевать на член, поэтому ею может воспользоваться и женщина.
—... Ари Вреднюковна сейчас на очередной диете — вот и вредничает. Я бы на тебя посмотрела, если бы пришлось целый день грызть одну морковку...
— Давайте купим ей две... нет — три морковки. Может она подобреет.
Пленник стоял у решетчатой двери, протягивая к ним грязные руки. Такой худой, что напомнил Сюзанне ужасные фотографии узников концентрационных лагерей, которые она когда-то видела, тех, кто выжил в Освенциме, Берген-Бельзене, Бухенвальде, живых (пусть и едва) обвинений человечеству в целом, в болтающихся, как на вешалке, полосатых робах, этих жутких шапках с плоским донышком и ужасно яркими глазами, которые так хорошо все чувствовали и понимали. «Нам так хочется не знать, кем мы стали, — говорили эти глаза, — но, к сожалению, мы знаем».
Есть сервис ru.readability.io, в котором уже заложено несколько формул оценки понятности и простоты текста. Вносите текст в окошко, проверяете, получаете результаты. Можете проверить через него 10–15 ваших уже готовых текстов, чтобы узнать, насколько доступным языком вы в принципе пишете.
Если я уйду жить в лес, мне никто ничего не скажет. Если это сделает женщина, скажут, что она ведьма. Если я молчу, кого это волнует? Я просто неразговорчивый. Если молчит женщина – значит, она тронулась умом.
- Милая, ты раз за разом пытаешься упасть к моим ногам, - сыронизировал он.
- Пока это ты у моих, - огрызнулась я.
- Так присоединяйся.
В конце концов, важны будут лишь последствия наших поступков и решений. Всем будет глубоко наплевать на их мотивы.
Вам сейчас кажется, что вас никто и никогда не поймет. Так бывает всегда — свое болит сильнее, чем чужое.
Обычно люди вспоминают про честность перед тем, как солгать.
Сердце может думать, что ему-то виднее, но чувства знают, что разлука вымарывает людей из жизни. Друг становится предателем, удаляясь – пусть с тоской, пусть с неохотой – из нашего пространства, и мы, несмотря на все мольбы сердца, судим его по всей строгости. Добровольное отсутствие (каким бы недобровольным оно ни было) – это отречение от любви. Воспоминания иногда становятся бездушной повинностью, потому что вспоминаем мы ровно столько, сколько можем вынести. Мы соблюдаем несложный ритуал, но отгораживаемся от ужасной памяти, которая сильнее воли. Мы отгораживаемся от комнат, от обстановки, от предметов, которые вызывают галлюцинации, которые заставляют чувства вскинуться, помчаться вслед за призраком. Мы оставляем тех, кто оставил нас, мы не можем позволить себе страдать, мы должны жить так, как уж выходит.
К счастью, чувства не так уж легко перехитрить – точнее, их не удается перехитрить слишком уж часто. Они находят дорогу обратно и вслед за собой выводят нас к тому, за что еще можно схватиться. И в своей пылкой неверности они не знают жалости.
Я тебя не ценю, не знаю, не чувствую, не понимаю
Я люблю не тебя, а того, кого по ночам обнимаю
Я с тобой не лажу, тебя не глажу, не терплю и не выношу
Я люблю не тебя, а того, в чей затылок утром дышу
Не тебя, а рельефы тела, отзывчивого, как слово
Не тебя, а ландшафты мира, пушистого и незлого
Не тебя люблю, а масштабы знака и звука
Во вселенной, где общие ноги и рука продолжает руку
Умоляю тебя, ни слова, обнимай меня и плыви
Вдоль кривых берегов земли, не созданной для любви.
Мы в состоянии только предположить, что существуют определенные формы, которые обладают великой силой внушения и плохо воздействуют на разум чувствительного человека, воспринимающего их как кошмарные тени таинственных сил Вселенной и безымянных реальностей, которые обыкновенный человек, защищенный своим иллюзорным здравым смыслом, не в силах осознать.
Юриспруденция всегда была моей религией. Конечно, у нее есть свои недостатки, однако на протяжении всей своей профессиональной жизни я искренне верила в законность и правопорядок как основу современного общества. Видела в них оптимальную возможность регуляции демократических отношений. Теперь я не знаю, во что мне верить. Есть ценности, которые невозможно объяснить или измерить параграфами закона. И, как и сама жизнь, закон игнорирует то, что обычный человек называет справедливостью.
Люблю повеселиться. Особенно за чужой счет.
Какими бы эффектными вы ни были в переключении между задачами, вы все равно работаете менее эффективно, чем могли бы делать это другим способом. У вас уходит гораздо больше времени на выполнение той или иной работы, чем у людей, которые концентрируются всего лишь на одном требующем внимания действии за один раз.