Смерть настигнет любого, кто вздумает встать на ее пути.
Когда от человека требуют невозможную хрень, его всегда называют профессионалом.
Ее глаза заблестели. Я не жду нормальной жизни, я просто жду жизни с тобой.
28Ответа не последовало, но Сидней подождал немного и позвонил опять, на этот раз дав два долгих звонка.Замок щелкнул, и Сидней попал в навощенный вестибюль с ковром на полу, множеством украшений на Стенах и лестницей в глубине. Возможно, в этот самый момент в квартире Тилбери были полицейские, но Сидней решил, что в этом случае он просто скажет, что зашел поговорить с хозяином в связи со слухами, которые до него дошли. Пилюли он надежно спрятал в карман куртки.Тилбери свесился через перила где–то на третьем этаже.– Кто там?– Это я, Сидней, – любезно отвечал Сидней.– Добрый вечер, Эдвард, – сказал он, поднявшись выше. В этот момент из двери на втором этаже вышла какая–то женщина с собакой на поводке, посмотрела на Сиднея и стала спускаться. Неудача, подумал Сидней.Тилбери выпрямился и отступил назад. Дверь его квартиры была открыта. Вид его был удивленный и напуганный; бросалось в глаза, что он или пьян или совсем не в себе. Куртка на нем была расстегнута, равно как и воротник рубашки, галстук развязан.– У вас есть несколько минут? – спросил Сидней.– Да… да. Боже мой, да. На самом деле я хотел с вами встретиться.Немного помявшись на пороге, он вошел в дверь своей квартиры. Сидней двинулся следом в гостиную, в которой царил идеальный порядок. Она была со вкусом обставлена старинной мебелью, на стенах висели восточные ковры, а на столах и столиках стояли красивые лампы и лежали книги. Рядом с камином, отделанным черным и серым мрамором, были сложены поленья, но так аккуратно, что казались не настоящими. На низком столике, по соседству с пепельницей, в которой было не менее дюжины окурков, стоял наполовину полный бокал.– Вам, конечно, уже известно про Алисию? – спросил Тилбери глухим безнадежным голосом.– Да, – ответил Сидней.– Не хотите ли сесть? – предложил Тилбери, указывая на диван, обтянутый зеленым атласом.– Нет.Тилбери виновато посмотрел на него, потянулся было к бокалу, но остановился и развел руками.– Я… извините меня за мою… (Он подтянул галстук и поправил воротничок на своей довольно упитанной шее.) Я ушел сегодня из конторы в три часа… Я больше не мог… Уверяю вас, я немного выпил.– Это не имеет ровно никакого значения, – заверил Сидней, стоя примерно в полутора метрах от Тилбери.Тилбери взял свой стакан.– Извините, вы не хотите чего–нибудь выпить?– Нет, – слегка улыбнулся Сидней. – Но вы пейте. Тилбери опустил глаза.– Я должен просить у вас прощения… то есть, я хотел все объяснить вам. Это чуть не убило меня… вчера вечером… то, что произошло… Дело в том… (Он поднял глаза и посмотрел на Сиднея.) Я побежал за Алисией. Она была в ужасном состоянии, и я пытался убедить ее вернуться к родителям. Я уже много раз говорил ей это. Вчера, до моего приезда, она выпила, слишком много выпила и была очень сильно возбуждена. Алисия сказала мне, что что–то произошло, но отказалась уточнить, что именно. И вдруг убежала из дома. Она побежала вдоль моря, один раз мне удалось ее догнать, и я схватил ее за руку, но она вырвалась и снова убежала. На какой–то момент я потерял ее из виду в темноте… Она бросилась со скалы прежде, чем я успел помешать ей.И он вяло махнул рукой.Сидней не знал, верить ли ему. Но если Тилбери держал ее за руку, то зачем дал ей снова убежать? Или он хотел, чтобы она убежала? Или сам столкнул ее, а теперь сидит тут и плетет всю эту небылицу?– Не знаю, что они теперь подумают обо мне… – пробормотал Тилбери, снова распустил галстук и выпил.По всей видимости, в этом деле Тилбери интересовала только его контора, что там о нем подумают.– Итак, вчера вечером вы сбежали, – сказал Сидней.– Боже мой…– Я вас понимаю, вы хотели уничтожить все свои следы в доме.– Я… я был в таком шоке… Я просто сам не знал, что делаю. Тилбери умоляюще глядел на Сиднея.– Полиция не допрашивала вас?– Нет… я надеюсь, они не узнают… Я ужасно расстроен всем этим, ведь я любил Алисию. И никогда не хотел ей зла, даже напротив, пытался убедить ее, что мы попали с ней в жуткое положение. Она сама это говорила, хотя и отказывалась возвращаться к родителям. Но в смерти ее я абсолютно не виновен. И если б я мог, я бы спас ее. Теперь же, теперь, если я буду замешан во всем этом, моя карьера погибла… Но за что?Он снова умоляюще поглядел на Сиднея.– Я вовсе не думаю, что вы будете замешаны в этом деле. Тилбери смотрел на Сиднея в замешательстве. От усталости у него под глазами обозначились мешки, предвестники тех, которые появятся уже в старости, если только ему суждено будет дожить до нее… Тилбери был очень бледен, и лоб его блестел от проступившего пота. Он встал и снова наполнил свой стакан, подойдя к бару в углу комнаты.– Кто–нибудь в курсе того, что было у вас с Алисией?– Я не знаю, – сказал Тилбери, через плечо бросая взгляд на Сиднея. – Возможно, кто–то и подозревал правду, но я не уверен, что они подтвердят это в полиции.– Вам нужно выпить успокаивающего, Эдвард. Положите одну–две таблетки в стакан.– Что? (Тилбери обернулся.)– Снотворного. У вас есть дома снотворное?– Есть… но мне теперь этого не нужно. Я выпью таблетку на ночь. Хотя вчера мне это не помогло.– Попробуйте выпить таблетку сейчас. Я настаиваю, – сказал Сидней, приближаясь к Эдварду.Тилбери плохо соображал, но немного попятился от Сиднея.– Где таблетки? В ванной комнате? Принесите, – попросил настойчиво Сидней.– Сейчас. (Тилбери медленно направился к двери.) Но мне сейчас не нужно пить снотворное.– Нужно, – сказал Сидней и пошел за ним.В ванной комнате Тилбери открыл аптечный шкафчик, постоял немного в нерешительности и сказал: «У меня такое чувство, что я выпил последнюю таблетку вчера вечером». Он закрыл шкаф.Тогда Сидней сам открыл дверцу и увидел среди множества бутылочек три или четыре флакона с пилюлями. В одном нашлись пилюли желтого цвета, и вид у них был многообещающий, и стояли они ближе всех.– А это разве не снотворное? – спросил он, беря флакон.– Нет, – ответил Тилбери таким тоном, что Сиднею стало ясно: он угадал правильно.Сидней пристально посмотрел на адвоката.– Ну да, это они, – испуганно пролепетал тот.Сидней вытряхнул на свою ладонь одну пилюлю, протянул ему и сказал:– Вам надо выпить.– О нет, – Тилбери затряс головой. Сидней схватил его за лацканы куртки:– Пейте или я вас заставлю.Тилбери дрожащей рукой взял пилюлю и положил ее в рот. Запил виски.– Выпейте вторую. Две помогут лучше, чем одна.
Когда вот так, душами сплетаешься, неважно, кто и во что одет! Хоть ты человека грязью обваляй и перьями обсыпь! Все равно - красота видна будет!
Ему было лет пятьдесят, и только спокойный, немигающий, твердый взгляд светло-голубых глаз выдавал в нем полицейского. Такой взгляд, сам по себе совсем не тупой, покажется тупым всякому, кто не служит в полиции.
Дни проходили просто. По большей части день все проводили на охоте, а к сумеркам возвращались к огню, ели, пили, потом короли и их советники принимались беседовать, а их свиты играть в карты и кости, лапать девок, ссориться — короче, развлекаться.
«Нельзя никого пускать к себе в душу. Изнутри только проще причинить боль. Уж лучше искать утешение в самой себе. С отчаянием тоже можно жить, когда ты один. Когда нет надежды» «Вот так и надо. Принимать свою ношу с радостью»
В иных натурах, нежно и тонко чувствующих, бывает иногда какое-то упорство, какое-то целомудренное нежелание высказаться и выказывать даже милому себе существу свою нежность не только при людях, но даже и наедине, наедине еще больше, только изредка прорывается в них ласка, и прорывается тем горячее, тем порывистее, чем дольше она была сдержана.
У этого мальчика голова как решето, золотые руки и большущее сердце. Если постараться, из него выйдет толк.
Если ты несешь на себе знак своего труда, люди смотрят не на тебя, а на то, что ты умеешь делать.
Очень мало людей, которых я действительно люблю и еще меньше тех о ком я хорошо думаю.
Господи боже, у меня появилось сумасшедшее желание накормить его домашней едой, это диагноз!
Тишина учит нас любить музыку, темнота учит любить цвета, война учит любить мир, а отсутствие смеха учит понимать юмор.
- Хочу летать, а не ползать, – едва слышно повторил Регарди, перекатывая слова на языке, словно горошины перца. Еще немного, и его мир будет обожжен смесью горькой правды. Он уселся на перила и, балансируя над темнотой, принялся думать. Некоторые всю жизнь учатся вставать на ноги, другие только к старости делают робкие попытки первых самостоятельных шагов. Но некоторые – очень немногие – умеют бегать и прыгать с рождения. Совершать гигантские скачки вперед, с каждым разом все выше и дальше. Но летать не умеет никто из людей. Влюбленные говорят, что любовь дарит им крылья. Арлинг был глубоко убежден, что крылья эти были обречены волочиться по земле всю жизнь.
«Как это приятно - ничего не чувствовать и всё же считаться живым.»
Пейтон-Джонс: Конечно. Ни дня без кода. Ну, не то чтобы так и было, но это моя мантра. Мне кажется, тем, кто что-то делает хорошо, угрожает движение вверх по карьерной лестнице, пока они совсем не перестанут заниматься тем, что делают хорошо.
"понимаю" - это расхожая фраза, которой мы бросаемся походя каждый день, - мы говорим, что понимаем, тогда как в действительности ничего не поняли, а зачастую нам все настолько неинтересно, что мы и не хотим ничего понимать
В благополучной стране человек может прожить сто лет, не пройдя ни через одно серьёзное испытание, а стало быть, так и не узнав, что он собой представляет и каков он на прочность.
Душевные раны не зримы, но они никогда не закрываются; всегда мучительные, всегда кровоточащие, они вечно остаются развернутыми в глубинах человеческой души
дамская сумка - аналог Бермудского треугольника. Попасть туда может, что угодно. Но что и когда оттуда выпадет? И в каком состоянии?
Ощущение, что тебе недодали, возможно только в комфортных условиях. Это надо понимать всем. Потому как если бы тебе действительно недодали, то ты бы думал не о недостаче у тебя чего-то, а глодал бы кости, повизгивая при скрипе двери. Ощущение недостачи и несправедливости - признак относительного довольства. Больше довольства - больше признаков несправедливости видит человек. У него и нервы становятся посвободнее для иных, отличных от выживания ощущений чужого горя.
Нет иного бессмертия кроме того, что зиждется на дружбе и заботливо выполненной работе.
... так же верно, как то, что вода мокра, дни длинны и под конец всегда разочаруешься в друге.
— Так значит, Морин Дауд была права? Терпеть рядом с собой мужчин — слишком дорогая плата за сперму?
Доктор Штейгер-Десото слабо улыбнулась.
— На протяжении многих поколений в массовой культуре продвигается идея, что каждый мужчина рано или поздно займет высокое положение в обществе. Сегодняшние молодые люди по всему миру растут с уверенностью, что власть и успех положены им по праву рождения.