Вся революция в одном слове: дерзай!
Иногда так много выстрадаешь, что имеешь право никогда не говорить: я слишком счастлив
Всё, чем живет мое сердце и ум,
Все, что трепещет в груди,
Все силы чувства, желаний и дум
Отдал я в руки твои.
Деспот угрюмый, холодное «я»,
Гибель почуя, дрожит,
Издалека лишь завидел тебя,
Стихнул, бледнеет, бежит.
Пусть он погибнет, надменный беглец;
В вольной неволе и в смерти живой,
Я и алтарь, я и жертва, и жрец,
С мукой блаженства стою пред тобой.
...отношения власти не однозначны; они выражаются в бесчисленных точках столкновения и очагах нестабильности, каждый из которых несет в себе опасность конфликта, борьбы и по крайней мере временного изменения соотношения сил. Следовательно, свержение "микровластей" не повинуется закону "все или ничего"; оно не достигается раз и навсегда ни посредством нового контроля над механизмами, ни посредством нового функционирования или разрушения институтов; с другой стороны, ни один его отдельный эпизод не может остаться в истории иначе, нежели как через последствия его для всей сети, которой он охвачен.
Многие живут две жизни, как он, только не осознают этого. Одну жизнь - втайне, для себя. Другую - явно, для общества. Или для родителей. Или для некоего стороннего наблюдателя, которого возвели на пьедестал. Наблюдателю, кстати, чаще всего наплевать и на пьедестал, и на то, что кто-то живёт ради него не своей жизнью.
То, что одиноких отцов у нас значительно меньше, чем в западных странах, объясняется прежде всего тем, что в случае развода консервативно настроенные судьи обычно оставляют ребенка на попечение матери. У оскорбленных отцов это вызывает протест.
Если Вы можете мыслить неограниченно, и находить людей, которые говорили бы Вам: «Да, я знаю, как это сделать и я буду рад научить Вас» – Ваша жизнь станет легче.
— Толстосумы, — тычет он в сторону сцены, где за столом сидят трое мужчин в дорогих костюмах. — Уж они-то явно живут не на пятьдесят фунтов в неделю.
— Да уж… скорее на пятьдесят фунтов в минуту, — отзываюсь я, и тип понимающе смеется.
...что для произведения природы не более как младенчество, для творений рук человека — уже старость.
...хотя и справедливо то, что если рановременно похищаются люди всем нужные, то это знак гнева небесного, отъемлющего сим орудия и средства, которые помогли бы иным подвигнуться ближе к цели, нас зовущей.
И я лишний раз подумал о том, что надо бы воспринимать мир попроще и допускать, что с тобой в любой момент может произойти любая неожиданность.
Желтая уличная печать лжет походя, не задумываясь и не оглядываясь. Газеты, как "Times" или "Temps", говорят во всех безразличных и маловажных обстоятельствах правду, чтобы иметь возможность в нужных случаях обмануть общественное мнение со всем необходимым авторитетом.
Но помни: работа кормит только того, кто любит работу.
Если невинный ребенок искренне дарит свое сердце, любовь его так чиста, что способна переродить и воскресить самую темную душу. Если же взрослый открывает свое сердце невинному ребенку, любовь в его сердце не оскудевает, а наоборот, умножается и заполняет жизнь теплом и светом.
".....Несмотря на удачное завершение карательной экспедиции, а ликвидация Седого оказалась поистине огромным успехом, Савицкий вернулся домой в прескверном настроении. Было жаль погибших парней, в особенности Грача. К тому же Слава вдруг понял – начавшаяся кровавая война зашла слишком далеко. С Кадием сразу покончить не удалось – теперь резня надолго затянется.
– Уйди, толстопуз! – сердито прикрикнул он на кота, вышедшего к дверям встречать хозяина. – Не до тебя сейчас.
Подойдя к холодильнику на кухне, Савицкий налил полстакана водки и залпом выпил. Внезапно он понял, что в квартире, кроме него, еще кто-то есть. «Сюда добрались, сволочи», – яростно подумал Слава и, передернув затвор «макарова», осторожно двинулся к комнате, сквозь полуоткрытую дверь которой падала в коридор полоска света. Ворвавшись в помещение, он раздраженно чертыхнулся и спрятал пистолет. Вместо присланных Кадием убийц на него смотрела круглыми от ужаса глазами сегодняшняя девица, съежившаяся в углу дивана.
– Извини, – буркнул Слава, – я совсем забыл, что ты здесь. Да не бойся ты, – добавил он, заметив дрожь, сотрясавшую тело девушки. – Тебе не причинят зла. Враги Кадия – мои друзья!
– Что вы со мной сделаете? – жалобно спросила Лариса. Последнее время ей приходилось сталкиваться только с подлецами. Поэтому девушка не смела верить, что угрюмый крепыш спас ее из рыцарских побуждений да из ненависти к Кадиеву. Наверняка потребует расплатиться натурой!
Савицкий тем временем внимательно изучал лицо Ларисы, бледное, заострившееся, с запавшими глазами, вокруг которых залегли темные круги. «Действительно, куда ее девать? – думал он. – Не себе же оставлять, в конце концов. Девчонке здорово досталось. Дрожит вся в лихорадке. Наверное, раны воспалились плюс нервное истощение».
– Раздевайся, – решительно сказал Слава.
Лариса вздрогнула. «Так и есть, этот не лучше других», – горько подумала она и медленно стянула одежду.
Савицкий подошел к письменному столу, вынул из верхнего ящика какую-то мазь и тщательно смазал вздувшиеся рубцы на теле девушки.
– Теперь одевайся! Что, дурочка, – неожиданно добродушно усмехнулся он, – думала, трахать буду?
Девушка, всхлипывая, кивнула.
– У тебя приятная фигурка, но я не садист, посмотри сама, на что ты похожа, едва душа в теле держится! Однако что с тобой дальше делать, разрази меня гром, не знаю! Ладно, потом придумаем. Пошли ужинать!
На кухне Савицкий быстро сварганил яичницу, нарезал ломтиками колбасу, свежие помидоры, достал из холодильника графин водки. После ухода жены его меню не отличалось разнообразием. Девушка глотала торопливо, почти не жуя, как изголодавшийся зверек. Славе есть не хотелось. С жалостью глядя на Ларису, он выцедил полстакана водки, зажевал куском колбасы.
– Довели тебя, бедолага, – сочувственно произнес он, закуривая сигарету. – Выпей водки, полегчает. Откуда сама? – спросил Савицкий, когда Лариса выпила, и, выслушав ответ, удивленно присвистнул: – Далеко тебя, девочка, занесло! Знаешь, – вдруг оживился он, – я, кажется, придумал. У меня «под крышей» несколько коммерческих палаток, в одну требуется продавщица. Устроит? Великолепно, а где жить – придумаем.
– Зачем вы все это для меня делаете? – робко спросила девушка.
– Не знаю! – честно ответил Слава. – Может, из ненависти к Кадию, а может... Не знаю. Да какая тебе разница! Ложись спать, поздно уже..." И.В. Деревянко " Разборка"
Вино из одной бутылки не могло быть разным в двух стаканах.
Он вышел на крыльцо, и тут же под ступеньками что-то затрещало, зашуршало, и оттуда выскочил рыжий пес. Вид у него был неважный. Одно ухо стояло, другое висело, третьего, как говорится, вообще не было!
.. И хоть я знаю, что женщины болтают пустяки, а все-таки не слушают их одни дураки..
Если бы собрать воедино все стихи и весь вздор, посвященный здешним источникам и окрестным пейзажам, получился бы солидный том — неоценимая растопка для печи.
Время, умелый вор, мало-помалу перетаскивает все на свете на свой огромный пыльный склад.
Человек свыкается (если это слово годится для описания происходящего) с тем, что ему показывают, не из-за количества обрушенных на него изображений. Отупляет — пассивность.Состояния, описываемые как апатия, моральная или эмоциональная анестезия, полны чувств: чувства эти — гнев и бессилие. Но если подумать, какие чувства были бы желательны, сочувствие представляется слишком простым ответом. Воображаемая близость к страданиям других, внушаемая изображениями, предполагает связь между далекими страдальцами — показанными вблизи на телеэкране, — и привилегированным зрителем. Но связь эта — мнимая, это просто еще одна аберрация касательно наших истинных отношений с властью. Поскольку мы сочувствуем, мы не считаем себя соучастниками того, что причиняет страдания. Сочувствуя, мы объявляем и о нашей невиновности, и о нашем бессилии. В этом смысле (при всех наших благих намерениях) сочувствие может быть реакцией неуважительной, а то и не уместной. Отставить сочувствие к людям, попавшим в горнило войны, и вместо этого задуматься о том, что наши привилегии и их страдания находятся на одной карте и могут быть взаимосвязаны (как именно, нам, быть может, и вообразить не захочется) так же, как богатство одних может существовать за счет нищеты других, — вот задача, которую еще только приоткрывают перед нами эти мучительные, тревожащие картины.
Люди встречались только на приемах, а в остальном разговаривали по телефону. Слишком частое использование телефона для домашних нужд убило всю радость общения между знакомыми. Люди перестали видеться, у них отпала надобность одеваться и запрягать экипаж, потому что все болтали по телефону, одетые в саронг и кабай, в пижамные брюки и кабай, не совершая никаких движений. Телефон всегда под рукой, и на задних галереях всех домов то и дело слышались звонки. Перезванивались просто так, ради удовольствия позвонить.
Ангелы в небе запели «Чито-грито» скорбными голосами.
Лицо ее выражало ограниченность и мудрость — парадоксальное сочетание
...Фридрих Великий говорил: «Лучше потерять провинцию, чем допустить разделение войск, необходимых для победы», и ничто так не утешает военные умы, как принципы великого, хотя и мертвого полководца.