Включил музыку, закатал рукава, протер стол чистой тряпкой и порубил все на мелкие кусочки: чеснок, эшалот, свою слабость и свои сомнения.
Одна из самых трудных в жизни вещей – хранить в сердце слова, которые нельзя произносить. Джеймс Эрл Джонс
– Ты же понимаешь, о чём я, – вспылила я и, сжав переносицу пальцами, пробормотала, будто сама себе: – Она же теперь мне всю плешь проест. А если папе пожалуется, то…
― Она сбросила цепи. С себя и с него. Немногие так могут.
― Да, иногда что-то видится только на расстоянии. На расстоянии в пару небес.
Неважно, что ты носишь, важна твоя внутренняя суть.
— Доктор Лэрион очень известный и солидный лекaрь. Он сообщил мне, что Аннa былa у него один рaз и он подтвердил ее бесплодие. Кaк онa моглa брaть у него зaпрещенные зaконом зелья
Night had fallen completely now, but it was not dark. Streetlights blazed all along the waterfront, and the headlights of cards driving by batched the road in pulses of white. Far out on the water, the slowly traveling lights of shipping vessels were smeared into blotches by sea fog and the haze of pollution from the city. The air was warm and heavy with fumes, the sweetness of overripe fruit, and the stink of nine hundred thousand perspiring inhabitants.
Hilo was twenty-seven years old, but even he remembered a time when cars and televisions were a new thing in Janloon. Now they were everywhere, along with more people, new factories, foreign-influenced street foods like tempura meatballs and spicy cheese curd. The metropolis strained at its seams and it felt as if all the people, Green Bones as well, strained with it. There was an undercurrent, Hilo thought, of everything running a bit too dangerously fast all the time, as if the city were an oily new machine cranked to its highest setting, teetering just on the edge of out of control, disrupting the natural order of things.
Пока мы дышим, надежда есть всегда.
Нет более одинокого человека , чем тот, который любит только себя.
У него все просто, как в букваре: хочу, беру и делаю.
Беременная женщина вправе позволить себе все, что угодно, за исключением того, что может ей повредить.
"Нож"Мир холоден и неустроен
Средь моря слёз туман и дрожь
И вот я на куски раскроен
Всего страшней на свете нож.
Я осознала сказанное, но все же взяла себя в руки. Значит, будут еще нападения, надо быть к этому готовой, суметь защитить и себя, и Нарана, если потребуется. И
Ну и в чём твоя уникальность? – проворчала я. – Нет, дорогой, ты должен научиться делать что-то особенное, что отличает тебя от других. Иначе в нашем мире не выжить. То есть выжить-то можно. Но жизнь твоя будет скучна и сера, как текст Чернышевского.
Если вы сегодня живете на земле, то только потому, что ни один из ваших предков не умер, прежде чем оставить потомство, и так — с начала времен.
Всё, что приносит удовольствие, либо вредит здоровью, либо незаконно...
Оправдывается ли подлость нестерпимо большой любовью? Нестерпимо большой ревностью и болью?
Життя іноді занадто серйозне.
"Африканское небо гораздо больше нашего. Оно может нас раздавить"
Келли любил искусственно вызывать в себе страх смерти, лежа вечером в постели, он думал: «Я умру, представь себе, Джон, ты умрешь, ты не будешь думать, дышать, перед тобой не будет больше ничего: ни утреннего зеркала, ни велосипедной дорожки, ни тихих лондонских пригородов, ничего больше. Ты будешь пустота, ты будешь тишина, ты будешь ничто, тебя не будет, Джон». И когда страх достигал своего апогея, Келли пробирала сладкая дрожь, чем-то напоминающая оргазм, но более емкая, более всеохватывающая, колющая в сердце острой-преострой иглой. Стоило немалых усилий отогнать от себя это неприятное и божественное одновременно чувство, чтобы спокойно заснуть, но результат – как промежуточный, так и окончательный, – безусловно, стоил затраченных усилий. При этом в Келли присутствовала и прагматичная сторона, которая подсказывала ему: когда, дружок, ты окажешься перед реальной опасностью и твой страх станет самым что ни на есть настоящим, вот тогда ты и поймешь всю глубину своей глупости. Келли говорил это себе, но продолжал думать о смерти, которой не было.
“Be my guest,” Marcus said, stepping inside. “But if you call me ‘milord’ or bow to me one more time, I’ll put you in the bayou. And Chris will help me.”
Вы так боитесь умереть, что и не живете вовсе
Интересно, вся жизнь крутится вокруг страхов? Иногда мы их преодолеваем, иногда они нас. Когда нам это удаётся, мы имеем полное право отпраздновать.
Легко быть храбрым в детстве, читая книги о великих героях, придумывая свою судьбу. Но сможешь ли ты проявить храбрость, когда настанет час первого взрослого боя, когда на одной чаше весов будут лежать твои идеалы и убеждения, а на другой, возможно, жизнь?
Судьба или случай — что важнее?