Самая гадкая черта в женщинах — мало им своей души. Женщине вечно нужна душа мужчины, ребенка, собаки.
...исторический роман – не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии.
Ни один мужчина не должен говорить вслух о своих надеждах, пока они не сбудутся.
Он был совершенно чужд суевериям. Мы носили при себе амулеты и во всём видели дурные знаки; Артур двигался сквозь мир духов, как слепец.
Псевдонатурализованные этнорелигиозные конфликты — это форма борьбы, соответствующая глобальному капитализму: в нашу эпоху «постполитики», когда настоящая политика постепенно замещается экспертным социальным администрированием, единственным оставшимся легитимным источником конфликтов становится культурная (этническая, религиозная) напряженность. Сегодняшний рост «иррационального» насилия должен, таким образом, рассматриваться как точный коррелят деполитизации наших обществ, то есть исчезновения подлинно политического измерения, его смещения на другие уровни «управления» общественными делами: насилие объясняется на языке социальных интересов и т.д., и необъяснимый остаток не может не показаться «иррациональным»... Здесь важна совершенно гегельянская диалектическая инверсия: то, что сначала кажется множеством «остатков прошлого», которые постепенно будут преодолены с ростом терпимого мультикультуралистского либерального порядка, неожиданно — в проблеске интуиции — осознается как сам способ существования этого либерального порядка — короче говоря, телеологическая темпоральная преемственность разоблачается как структурная современность.
не означать что-то одно – значит ничего не означать.
Муки преодоления собственных ограничений есть муки духовного роста.
Своя душа для человека не меньшие потёмки, чем чужая, наши сознание и подсознание устроены сложно, они умеют ловко маскировать от нас наши же глубинные побуждения, страхи, предрассудки.
«Для русских никакие чувства невозможны без сладострастного копания в себе, почти всегда приводящего к плачевным результатам. Но они сами, как бабочки на огонь, так и летят на эту возможность вскрыть в себе очередной страшный подвал подсознания…»
Юн, как бы мне хотелось спрятать время в бутылку и доставать его всякий раз, когда мне это будет необходимо.
Ты ужасно разговариваешь. Впрочем, жаргон – это язык шиворот-навыворот. Это язык молодости. Однажды мы заговорим правильно – и это будет означать, что молодость прошла.
Нет, не я придумывал частушки. Кто? Не знаю. Народ придумывал! Да, наш русский народ! Да, я тоже по паспорту русский. Не похож? Ну хорошо. Еврей я. И по маме, и по папе. Что? Вы сразу догадались? Я очень за вас рад. Почему я тамадой работаю? Позорю нацию.
На это раз я осмелился задать вопрос — он просто вырвался у меня:
— Вы немец?
Он покраснел и чуть ли не крикнул запальчиво, будто я его обидел:
— Да, к сожалению, я немец. Я хорошо знаю, что творилось здесь, в Польше, и мне стыдно за мой народ.
Однажды прогуливался я по набережной, любуясь морем и Везувием. Какой-то нищий схватил меня за руку, показал пальцем на вулкан и шепнул мне с таинственным видом: «Это Везувий». Видимо сочтя, что продал ценное сведенье, он попросил денег. Расчет его был неплох. Я оплатил щедро – не сведенье его, а нахальство, развеселившее меня.
«Прогресс науки, — сказал один современный математик, — не в том, что мы умеем делать, чего раньше не умели, а в том, что сейчас каждый умеет делать то, что раньше умели лишь талантливые»
Если бы люди научились тихо сидеть в своих комнатах, то количество зла в мире сильно уменьшилось бы.
Он похож на плюшевого мишку, но не обманывайся. Он настоящий хищник. Зверь еще тот.
Часть работы защитника состоит в том, чтобы подбирать ошибки и промахи обвинения и заталкивать их ему же в глотку.
Научись видеть в мужчине Бога – и он станет им. Не поклоняться ему, не приносить жертвы, а просто – быть рядом, в свободном полете!
Ревность видит лишь то, что хочет видеть...
"Приятно иметь доказательства того, что ты тоже не идеален."
Видите ли, я наблюдаю это неделю за неделей, год за годом. Я вижу, как мир этих детей разбивается вдребезги, их привычная жизнь распадается, а их даже не спросили. У них нет права выбирать, где жить, с кем проводить время, кто будет их новой мамой или новым папой. Да что там, иногда даже какая у них будет новая фамилия. А мы, учителя, так называемые образцы для подражания, должны говорить им: все нормально, это жизнь, им просто придется свыкнуться с этим. И конечно, чтобы они не запускали учебу. Но это не так. Это предательство. Это предательство, а мы все молчим. Молчим, потому что жизнь тяжела, и иногда детям приходится этому учиться, так? Это просто жизнь! Но если бы вы были на моем месте, вы бы увидели этих потерянных детей, таких одиноких, что и представить нельзя… опустошенных… Вы попросили меня принять в этом участие, поэтому вот что я вам скажу. С ними все будет в порядке. – Она кивнула саркастически. – Как, не сомневаюсь, вы и сами знаете, они повзрослеют чуть быстрее, станут чуть мудрее. Но знаете, что еще? Они перестанут доверять. Они станут циничнее. Всю оставшуюся жизнь они станут ждать, что все будет разваливаться на куски снова и снова. Потому что мало кому удается, очень мало кому, испытывать собственную боль и давать ребенку поддержку и понимание, которое ему необходимо. На собственном опыте знаю, что у большинства родителей не хватает для этого ни времени, ни сил. Возможно, они слишком эгоистичны. Но откуда мне знать? У меня нет детей. Я даже не замужем. Я одна из тех несчастных, кому платят за то, чтобы они собирали осколки.
В неудачах вы найдете друзей. Равнодушные и ненавидящие вас отойдут в сторону.
– Турнок, давай я поговорю с Гурдагом, и он найдет тебе место в мастерских или в дальних шахтах. Зачем так мучиться?
– Не, – упрямо мотнул головой гном, – лучше так, чем чувствовать себя ущербным.
– А то ты сейчас весь такой резкий и полезный, – фыркнул Али.
— Единственный закон, который нужен этой стране, — это закон о свободе бегства отсюда!