Слушай: будет худо тебе – хочу, чтобы худо и мне. Будет тебе хорошо – и мне давай хорошо. Если ты повесишься – я тоже повешусь. Разделим пополам все, что горько; отдай мне большую половину. Ты всегда будешь для меня фарфоровый, белый… Я не знаю, чем уверить тебя: смертью, быть может?!
Только маленькие врут, взрослые изволят ошибаться.
Прелесть какая. Вы умеете делать предложения так, что хочется одновременно дать вам пощёчину и записать цитату.
мужик который выскочит из подворотни, поставит нож к горлу и снимет с вас пальто
Принцы – они такие, даже на позорном столбе смотрятся отпадно.
“раньше никогда не боялся холода. А теперь чертов сквозняк выдувает из него остатки жизни.”
Но у нас с Паолой один чудесный девиз: сколько бы ни стоило, было бы за что. А придется ли платить долларами, скотом или жизнью — это все равно. Так — по-нашему, и на это мы идем. И это — верное правило, ни разу еще мы не заплатили слишком дорого.
Странное дело — точно знаю, что на мой стул вот так вот садиться нельзя, потому что там одно колёсико сломалось, но… совесть молчит, я тоже
Пошлость имеет громадную силу; она всегда застает свежего человека врасплох, и, в то время как он удивляется и осматривается, она быстро опутывает его и забирает в свои тиски. Всякому, вероятно, случалось проходя мимо клоаки, не только зажимать нос, но и стараться не дышать; точно такое же насилие должен делать над собой человек, когда вступает в область, насыщенную празднословием и пошлостью. Он должен притупить в себе зрение, слух, обоняние, вкус; должен победить всякую восприимчивость, одеревенеть. Только тогда миазмы пошлости не задушат его.
Нет, это не поможет: обряд пройден правильно, а ритуал логически завершён. Обратного пути нет
Самая гадкая черта в женщинах — мало им своей души. Женщине вечно нужна душа мужчины, ребенка, собаки.
«Кто сможет растопить сердце девочки, которое превратилось в лёд?
...исторический роман – не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии.
Ни один мужчина не должен говорить вслух о своих надеждах, пока они не сбудутся.
Он был совершенно чужд суевериям. Мы носили при себе амулеты и во всём видели дурные знаки; Артур двигался сквозь мир духов, как слепец.
Псевдонатурализованные этнорелигиозные конфликты — это форма борьбы, соответствующая глобальному капитализму: в нашу эпоху «постполитики», когда настоящая политика постепенно замещается экспертным социальным администрированием, единственным оставшимся легитимным источником конфликтов становится культурная (этническая, религиозная) напряженность. Сегодняшний рост «иррационального» насилия должен, таким образом, рассматриваться как точный коррелят деполитизации наших обществ, то есть исчезновения подлинно политического измерения, его смещения на другие уровни «управления» общественными делами: насилие объясняется на языке социальных интересов и т.д., и необъяснимый остаток не может не показаться «иррациональным»... Здесь важна совершенно гегельянская диалектическая инверсия: то, что сначала кажется множеством «остатков прошлого», которые постепенно будут преодолены с ростом терпимого мультикультуралистского либерального порядка, неожиданно — в проблеске интуиции — осознается как сам способ существования этого либерального порядка — короче говоря, телеологическая темпоральная преемственность разоблачается как структурная современность.
не означать что-то одно – значит ничего не означать.
Муки преодоления собственных ограничений есть муки духовного роста.
Своя душа для человека не меньшие потёмки, чем чужая, наши сознание и подсознание устроены сложно, они умеют ловко маскировать от нас наши же глубинные побуждения, страхи, предрассудки.
«Для русских никакие чувства невозможны без сладострастного копания в себе, почти всегда приводящего к плачевным результатам. Но они сами, как бабочки на огонь, так и летят на эту возможность вскрыть в себе очередной страшный подвал подсознания…»
Юн, как бы мне хотелось спрятать время в бутылку и доставать его всякий раз, когда мне это будет необходимо.
Ты ужасно разговариваешь. Впрочем, жаргон – это язык шиворот-навыворот. Это язык молодости. Однажды мы заговорим правильно – и это будет означать, что молодость прошла.
Нет, не я придумывал частушки. Кто? Не знаю. Народ придумывал! Да, наш русский народ! Да, я тоже по паспорту русский. Не похож? Ну хорошо. Еврей я. И по маме, и по папе. Что? Вы сразу догадались? Я очень за вас рад. Почему я тамадой работаю? Позорю нацию.
На это раз я осмелился задать вопрос — он просто вырвался у меня:
— Вы немец?
Он покраснел и чуть ли не крикнул запальчиво, будто я его обидел:
— Да, к сожалению, я немец. Я хорошо знаю, что творилось здесь, в Польше, и мне стыдно за мой народ.
Однажды прогуливался я по набережной, любуясь морем и Везувием. Какой-то нищий схватил меня за руку, показал пальцем на вулкан и шепнул мне с таинственным видом: «Это Везувий». Видимо сочтя, что продал ценное сведенье, он попросил денег. Расчет его был неплох. Я оплатил щедро – не сведенье его, а нахальство, развеселившее меня.