... поэты почти всегда ошибаются, когда речь идет о фактах. И ошибаются потому, что факты, в сущности, их не интересуют: их интересует только правда – вот почему та правда, которую они говорят, настолько правдива, что даже тех, кто ненавидит поэтов какой-то врожденной, примитивной ненавистью, эта правда наполняет восторгом и страхом.
И уберите свои руки, поверьте, синяки девушку не украшают. Впрочем, как и мужчину, который их оставляет.
Философия человека, как и его религия, — это сам человек, он создает ее по своему образу и подобию.
...умирает не от заурядного какого-нибудь недуга, а от рака забвения...
Дик (торжественно). Искусство не бессмысленно.
Мори. Оно бессмысленно по самой своей сути. Но приобретает смысл тогда, когда пытается сделать менее бессмысленной жизнь.
В жизни иногда бывает так, что правда оказывается отнюдь не такой благотворной, какой ее обычно считают.
Выбирай врагов разумнее, чем друзей.
И среди тех, кто убежден в правильности таких воззрений, и тех, кто только говорит о них, некоторые испытывают вот такое сомнение: они спрашивают, кто же судит о том, кто в здравом уме, и кто вообще правильно судит о каждой вещи. Испытывать такого рода сомнения – это все равно что сомневаться в том, спим ли мы сейчас или бодрствуем. А смысл всех подобных сомнений один и тот же. Те, кто их испытывает, требуют для всего обоснования; ведь они ищут начало и хотят его найти с помощью доказательства, хотя по их действиям ясно, что они в этом не убеждены. Но, как мы сказали, это их беда: они ищут обоснования для того, для чего нет обоснования; ведь начало доказательства не есть [предмет] доказательства.
Не знать, что нужно подкреплять доказательствами и что не нужно, - значит быть невеждою. Ведь не все же безусловно может быть доказываемо, ибо в таком случае пришлось бы идти в беспредельность, так что в этом случае не было бы доказательства окончательного и настоящего. Но если для некоторых положений не нужно искать доказательств, то они не сумели бы сказать, какое положение более данного заслуживает подобного исключения. Можно, правда, и это доказывать приведением к абсурду, если только лицо сомневающееся приводит какие-нибудь возражения. Если же оно ничего не приводит, то смешно пытаться рассуждать с тем, кто ни о чем не хочет рассуждать, пока он не хочет. Такой человек, пока он остается таким, все равно для нас что растение.
Кто-то сказал, что самые печальные слова, которые может написать перо или произнести язык, — это: «Это могло бы быть»,
Для маленького ребенка важнейшая составляющая заботы – создание предсказуемого, понятного, знакомого мира вокруг. Не случайно дети так любят ритуалы. Им важно знать, что, когда и в какой последовательности будет происходить. Сначала я смотрю «Спокойной ночи, малыши», потом иду купаться, потом надеваю пижаму, мама приносит мне молоко, я обнимаю мишку, мама меня укрывает и целует. Все хорошо, все как всегда, можно спать. Но если вдруг мишка куда-то задевался или мама говорит по телефону и все никак не идет целовать – караул. Ребенок не может заснуть, крутится, плачет, мается. Это не капризы – ему действительно плохо. Умные родители знают, что стыдить и увещевать бесполезно – проще включить свет, объявить семейный аврал и найти-таки мишку.
- Мне он не нравится, - объясняла я. - В девяносто шести процентах из ста он меня раздражает, и иногда мне хочется его задушить. Но в то же самое время я... я хочу, чтобы он был счастлив. Я думаю о нем гораздо чаще, чем следовало бы, и я...
- Ты любишь его.
Немного позже заката было зарегистрировано землетрясение в 4,4 балла по Рихтеру с эпицентром в Эль-Секундо. Под Эль-Секундо не проходят крупные геологические разломы. Наверное, по этой причине на нашей совести не оказалась гибель целого города. Толчок длился всего около минуты, и на самом деле разрушений было не так уж много; обошлось без жертв, хотя раненые были.
Но понятие безопасного секса обрело совершенно новый аспект.
Родину не выбирают! Родителей не выбирают! Серьезно выбирают только президентов и друзей. Первых – от безвыходности, вторых – по наитию.
Он уже давно измерял время музыкальными произведениями, как другие измеряют его часами и днями. Если профессор хотел что-нибудь вспомнить, он всегда начинал так: "Тогда я играл..." - и когда ему удавалось таким образом сориентироваться во времени, он мог позволить своей памяти парить дальше, чтобы вспомнить что-нибудь еще, уже менее существенное или более далекое.
"Как-то вечером, когда отца с матерью не было, решили мы прогуляться, переодевшись в женское платье. В матушкином шкафу нашли мы все необходимое. Мы разрядились, нарумянились, нацепили украшенья, закутались в бархатные шубы, нам не по росту, сошли по дальней лестнице и, разбудив матушкиного парикмахера, потребовали парики, дескать, для маскарада. В таком виде вышли мы в город. На Невском, пристанище проституток, нас тотчас заметили. Чтоб отделаться от кавалеров, мы отвечали по французски: „Мы заняты“ — и важно шли дальше. Отстали они, когда мы вошли в шикарный ресторан „Медведь“. Прямо в шубах мы прошли в зал, сели за столик и заказали ужин. Было жарко, мы задыхались в этих бархатах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры прислали записку — приглашали нас поужинать с ними в кабинете. Шампанское ударило мне в голову. Я снял с себя жемчужные бусы и стал закидывать их, как аркан, на головы соседей. Бусы, понятно, лопнули и раскатились по полу под хохот публики. Теперь на нас смотрел весь зал. Мы благоразумно решили дать деру, подобрали впопыхах жемчуг и направились к выходу, но нас нагнал метрдотель со счетом. Денег у нас не было. Пришлось идти объясняться к директору. Тот оказался молодцом. Посмеялся нашей выдумке и даже дал денег на извозчика… Наутро стало не до смеха. Директор „Медведя“ прислал отцу остаток жемчуга, собранного на полу в ресторане, и… счет за ужин!".
"Если отец не научил сына никакому делу, то такого отца такой сын не обязан содержать в старости"
Жаль, что нельзя поговорить с кем-то, у кого еще остались мозги.
Это же самая приятная часть, конфетно-букетный период. Прежде, чем становится ясно, что перед тобой очередной придурок.
Ты другой. И я тоже другой. Быть другим очень хорошо. Однако быть другим очень тяжело. Можешь мне поверить, я точно знаю.
Когда евреи говорят: «Никогда больше», — то подразумевают, что они никогда больше не допустят повторения Катастрофы. Никогда больше — Освенцим, никогда больше — газовые камеры, никогда больше — убийство шести миллионов евреев.
Я — мужик, обычный и эксплуатирующий, когда есть возможность.
-Что ещё тебе плохо удаётся?
-А в последнее время я понял одну вещь...-он привлёк меня к себе ближе, карие глаза заговорщицки блеснули.
-Выкладывай.
-Так уж получилось, что мне очень плохо удаётся держаться от тебя подальше. Это серьёзная проблема.
-А ты хорошо старался?- улыбнулась я.
-Вообще-то, нет. И не рассчитывай, что буду это делать.
Только через смерть может зарождаться новая жизнь
Научи нас любви, научи равнодушию, научи нас спокойствию и тишине.