Система ловит не самых опасных, а тех, кого проще поймать.
Помимо тесного виртуального мира у каждого есть свой реальный - со своими вопросами, проблемами и мелочами. Из-за них сложно выделять по несколько часов на разговоры, которые, возможно, никуда не приведут.
доверие, это возможность быть с кем-то уязвимым.
– Ты должен сказать ей, что любишь ее, так, как хочет она, – сказал Дэл. – Так, чтобы ей стало хорошо и безопасно рядом с тобой. Так, чтобы стена между вами рухнула, а ее страхи исчезли.
– А п-при ч-чем здесь точка джи?
Малколм широко улыбнулся.
– Отыщи ее у нее в душе и погладь.
– У каждой женщины она есть, – сказала Дэл. – Место где-то глубоко внутри, куда она пустит только своего мужчину.
Государство, это как конюшня. Есть хозяин, есть лошадь — рабочая сила, которая обеспечивает государство доходом. Лошадь требует корма и она гадит, много гадит. Это дерьмо и есть воровство, мздоимство и прочая непотребность. Но это естественный продукт жизнедеятельности лошади. При всём нашем желании мы не можем от этого избавиться. Остаётся два варианта. Первый, ежедневно, засучив рукава, лопатой, вычищать дерьмо и стараться содержать конюшню в более или менее приглядном виде. Да, есть душок, но терпеть можно. Второй, махнуть на все рукой и смотреть, как дерьмо копится, слой, за слоем. Утаптывается и уплотняется, постепенно заменяя пол конюшни и становясь её покрытием. Лошадь от грязи и отсутствии ухода, начинает болеть и, следовательно, плохо работать. И в окончательном итоге хозяин стоит на грани разорения. Поэтому пока не поздно нужно взять лопату в руки и вычищать дерьмо из конюшни. Чистить из-за дня в день, устраняя все последствия предыдущего бездействия.
– Ее не раздражало твое заикание. Она не притворялась, будто его не существует. Всю свою жизнь ты думал, что тебе нужна женщина, которая полюбит тебя, несмотря на заикание, а тебе нужна была женщина, которая любила бы тебя вместе с ним, потому что заикание – часть тебя. Тея как раз такая женщина.
Наверно только стоя одной ногой за гранью понимаешь, насколько прекрасна жизнь.
С её рассветами и закатами, с её дождями и ветром, с её трудностями и тихим радостями…
У человека должен быть выбор…От банального- цвет лака, борщ или рассольник на обед, до профессии и выбор спутника жизни.
Должен быть выбор…А если его нет? Нет выбора. Совсем. Никакого?
И все же так не бывает. Выбор есть всегда. Даже тогда, когда кажется что его нет.
Каждый прожитый день, это жизнь.
Мы не живём завтра и не живём в прошедшем вчера.
Мы живём здесь и сейчас.
— Здесь есть тропикариум. Я вам покажу. Там круглый год цветут орхидеи и летают бабочки. Бабочки — отвратительные существа, — с воодушевлением рассказывал он мне, не сбавляя шага. — Это прошедшие стадию куколки гусеницы. Орхидеи — не гусеницы, но они паразиты. Вы не знаете, почему они всем так нравятся?...
Знаменитые орхидеи, с белыми, словно восковыми лепестками и розовыми сердцевинами, густо обжили ветви незнакомых деревьев, а бабочки поражали формами и расцветками.
И я наслаждалась прогулкой и глазела по сторонам, приходя в какой-то детский восторг от мысли, что все это — паразиты и гусеницы. Гусеницы и паразиты!
Думаю, каждый выносит из истории свой урок.
В итоге спать легла с улыбкой и четким пониманием, что жизнь прекрасна, как ни крути, а те, кто думает иначе, просто её не крутили.
Человек существо социальное. Ему нужно плечо рядом. Человеку нужен человек.
Одиночество сводит с ума, заставляет чувствовать себя беспомощным, слабым...
На завтрак всем Котам и Кошкам давали разные специальные заграничные витаминизированные концентраты, от одного вида которых мне становилось худо еще в Германии. Я быстренько смотался к Мите и сказал ему, чтобы он попросил для меня кусок нормального оттаявшего хека, по которому я тосковал уже несколько месяцев. Пилипенко подозрительно посмотрел на Митю и спросил:
— Ты-то откуда знаешь, что Они хека хотят?
— С Мюнхеном согласовано, — не моргнув глазом, ответил Митя.
— Где ж я Им оттаявшего хека сейчас достану? — задумался Пилипенко. Интересно, а свежую осетрину Они жрать будут?..
— Будут! — уверенно сказал Митя. — Только сырую.
Так это он — Пилипенко Иван Афанасьевич — этот ужасный и отвратительный ловец и убивец невинных Собак и Котов, торговец «живым Кошачьим товаром», изготовитель уродливых шапок из шкурок убиенных им несчастных и очень домашних Животных — хозяин самого дорогого и престижного пансиона для иностранных Котов и Собак самого высокого ранга? Это на ЕГО банковский счет Фридрих фон Тифенбах перевел все суммы на мое содержание!
— Иван Афанасьевич! — окликнул его Васька. — А не сдается тебе, что у этого мюнхенского Котяры — рожа вроде знакомая, а?
— Ты говори, да не заговаривайся! Я сейчас возглавляю коммерческое предприятие мирового уровня. А гроши за этого Котяру плотют, как за прынца! И ежели ты его хоть словом обидишь, я из тебя душу выну и без порток выкину. А на твое место любого генерала-отставника возьму, и он за те бабки, которые я тебе сейчас плачу, — будет мне служить, как Иосифу Виссарионовичу Сталину!
Описывать два с половиной часа полета от Мюнхена до Санкт-Петербурга — вряд ли имеет смысл.
Первую половину полета я еще как-то бодрствовал: то меня кормили (действительно, очень вкусно!) то поили, то каждый член экипажа по очереди выходил из своей пилотской кабины — «с понтом», будто бы он идет в туалет, а сам пялился на меня, числящегося по списку пассажиров как «Мартын-Кыся фон Тифенбах» и находящегося на борту самолета под индексом — В.И.П.
Говорят, что сейчас иметь дела с Россией опасно. А мы с Кысей просто совершим экскурсию, — и тут Фридрих сказал до боли знакомое словосочетание, которое я сотни раз слышал по телевизору: — По местам его бывшей боевой славы… Мне, действительно, очень хотелось бы посмотреть, во что превратился этот гигантский, чудовищный монстр с огромной атомной дубиной в руках после того, как он распался на враждующие между собою куски
Сейчас, как раз, время для ... наглых, напористых, неглупых, неотягощенных интеллектом, а поэтому и не стесняющих себя в выборе средств для достижения цели.
Мы много раз болтали об этом с Моим Шурой. Особенно, когда он где-то выпьет, придет домой и начнет передо мной извиняться, что, дескать, он мне даже приличной рыбы не может купить, что его доходов только на этот «хек мороженый» и хватает.
А потом — несколько многословный, но уже почти трезвый анализ всего происходящего сегодня в нашей стране. И кто в это прекрасно вписывается, а кто — вроде нас с Шурой Плоткиным, — никак не может вписаться, да никогда и не впишется, хоть за бугор уезжай!
Одиночество это очень сложно. Это порой страшно настолько, что ты громко поешь песни, лишь бы не слышать тишину вокруг себя…
Человек, существо семейное. Нам важно чувствовать плечо рядом, заботиться о ком то и принимать заботу о себе.
... Вот и ладушки, Иван Афанасьевич, пришлите двадцатничек от греха подальше, и поезжайте с Богом.
— Какой «двадцатничек»?.. — растерялся Пилипенко.
— Зелененький, — пояснил милиционер.
— За что-о-о?.. — простонал Пилипенко.
— Дымление двигателя, прогар глушителя, левый «стоп» не работает, коррозия по низу дверей и крыльев, машина грязная, номера ржавые, правое наружное зеркало отсутствует… Еще нужно?
— Нет… — выдохнул Пилипенко. — Может, рублями возьмете?
— Ты чего? Мне, при исполнении, взятку предлагаешь, что ли?
— А доллары — не взятка?! — слышно было, что Пилипенко разозлился.
— А доллары — это доллары.
— Документы попрошу, — повторил милиционер.
— Пожалуйста… — голос Пилипенко совсем упал. — Какие проблемы-то?
— Счас посмотрим, — сказал милиционер. — Не будет проблем — создадим. Все в наших руках.
У человека всегда есть выбор, даже когда кажется, что его нет. Озлобиться или остаться человеком, оглядываться назад, оплакивая прошлое, или, отдав ему должное, идти вперед.
– Жизнь порой кажется очень длинной, но под конец она утекает очень быстро. – Ее глаза остекленели от слез, но Адди улыбается. – Так что лучше уж проживи хорошую жизнь.
– У тебя, понимаешь ли, на роже написано большими буквами, что ведьмам ты не веришь, на богов не надеешься, а эта твоя дурацкая любовь – всё, что есть в твоей дурацкой жизни.