– Твой телефон, какой он? Не оставишь? – она так игриво закусила губу, что Алексей заставил себя не рассмеяться.
– Чёрный он у меня. И не оставлю. Самому пользоваться чем-то нужно, – молодой человек коротко кивнул замолчавшей девице и покатил тележку дальше.
– Я спросил, кто ты такой? – Валентин двинулся на него, словно и правда собирался перейти в рукопашную. – Что ты делаешь в моём доме?
– Этот дом является собственностью Софии Николавны Романовой, – Громов невозмутимо повернулся к плите и вылил очередную порцию теста на сковороду. Разборки разборками, а ужин нужно подать вовремя. – Вы, как я смею утверждать, ею не являетесь.
– У вас волосы мокрые, – раздался рядышком голос Софии.
Алексей машинально провёл по ним ладонью и снова взялся за руль.
– Да.
– Вы выходите из дома с мокрой головой? – удивлённо поинтересовалась девушка.
– Некоторые вообще забывают её дома, – усмехнулся молодой человек.
– Малыш, неужели ты готовишь?
Внезапно раздавшийся мужской голос заставил Громова вздрогнуть и обернуться. На кухню впорхнул некий пижонистый мужик с охапкой красных роз и бутылкой вина под мышкой. Тряхнув своими кудрями, нежданный гость протянул цветы и замер с открытым ртом. А глазёнки-то сейчас из орбит полезут. Кажется, и дышать забыл.
– Предпочитаю белые… – медленно произнёс Алексей.
Однажды Наталья уговорила её посмотреть некие «Жаркие ночи с садовником», пока Михаил отсутствовал. Полфильма они сидели с раскрытыми ртами, понимая, что физически выполнить то, что предлагали актёры, просто невозможно, затем вторую часть «шедевра» хихикали, давясь запретными пирожными.
– Тогда позвольте уточнить.
– Да? – насторожилась София.
– Вы боитесь, что вернётся ваш знакомый, но не боитесь оставаться в доме с незнакомым мужчиной? Не знаю даже, что больше – быть польщённым или начинать беспокоиться.
ненависть не лжет, в отличие от любви…
Он видел ее удивление и немного — страх, на самом дне глаз, которые как озера… и Нат знает, что это пошлость — сравнивать глаза с озерами, но ведь он не сравнивает.
Озера и есть.
Я-то помню, что тебе озера по колено, а море – по яйца, и сами эти яйца чугунные, не иначе, но не ищи жопой приключений.
Иногда он так долго сверлил меня глазами, что мне начинало казаться, будто у меня из носа торчит козявка.
Если не слушать и не слышать, что мы говорим, мы покажем пятую точку и побежим шкодить, чтобы привлечь внимание взрослых.
Язык напрочь отказывался исполнять свою функцию и просто апатично лежал во рту, заставляя меня густо краснеть. ...
Семнадцать секунд. Именно на такое количество времени я задержала дыхание и приняла форму бревна, пока мы ждали, когда этот тип соизволит в кои-то веки до-шаркать до двери.
Я просто маленько нервная особа, могу и зарядить… мизинцем… в глаз. Если не повезёт и палец поведёт в сторону, то и в ноздрю попаду. Кому как посчастливится.
Я всё понимаю. К сожалению, я отношусь к типу людей, которых видишь в первый раз и которых по непонятным внутренним причинам и инстинктам просто хочется с разбегу приложить чем-то тяжёлым по лицу. Очевидно, что и у Пети этот инстинкт присутствует.
Оставшись наедине со своими мыслями, очень сильно об этом пожалела. В голове хаотично всплывали воспоминания прошлых дней и от каждого у меня «ненавязчиво» начинали гореть уши.
Ведь, вообще говоря, без начальников ни в каком деле не может получиться ничего хорошего и полезного, а в военном деле и подавно: известно, что хороший порядок здесь спасителен, а беспорядок уже многих погубил.
Зачем я здесь лежу? Мы все лежим здесь, словно наслаждаемся покоем. Так что мне тут - до старости лежать?
для всякого человека, а особенно для начальника, не существует ничего более достойного, чем доблесть, справедливость и благородство
Цитата: «...якщо ви придивитеся, то побачите, що одні й ті ж самі люди в небезпеці проявляють себе як боягузи, а коли небезпека минає, стають нахабнішими за всіх...»
Все мы смертны, -- сказал Ксенофонт, -- но разве поэтому надо погребать нас живыми?
Однако меня удивляет, - сказал Ксенофонт, - что когда кто-нибудь из вас мной недоволен, он помнит об этом и не молчит. А если я помог кому-нибудь во время холода или добыл что-нибудь для больного и нуждающегося, то об этом никто не помнит, равно как и о моих похвалах за хороший поступок, или о посильных наградах доблестным воинам, - об этих вещах вы не помните. А ведь лучше, справедливее, достойнее и приятнее помнить добро, а не зло.
Я думаю, сам Кир получал подарков по разным поводам больше любого другого человека; и все это он преимущественно отдавал своим друзьям, наблюдая за образом жизни каждого из них и, сообразуясь с его потребностями. И сколько ему ни присылали украшении воинских или других, он, говорят, и тут высказывался в том смысле, что столько драгоценностей не уместится на его собственной особе, а, согласно его мнению, хорошо одетые друзья - лучшее украшение мужчины.
"Ведь насколько мне известно, Хирисоф, вы, лакедемоняне, полноправные граждане, с самого детства упражняетесь в воровстве, и воровать, если только это не коснется особо оговоренных законом предметов, считается у вас не дурным, а хорошим поступком. А для того, чтобы совершивший кражу научился скрывать свои деяния, у вас узаконен обычай – попавшегося в воровстве подвергать телесному наказанию. Теперь настало время показать нам плоды твоего воспитания и позаботиться о том, чтобы нас не накрыли при тайном захвате горы и не дали нам основательной встряски".
"Положим, -- сказал Хирисоф, -- ведь насколько я знаю, афиняне тоже великие мастера в деле тайного хищения общественного достояния, даже в тех случаях, когда вору грозит большая опасность; притом особенно сильны в этом деле знатные граждане, в тех случаях, когда знатные считаются у вас достойными управлять государством"
Кто же захочет отправиться послом после того, как он сам убил послов?