Дома стареют куда медленне, чем люди.
Книжный азарт под стать грибному!
От преступной деятельности до морга, рукой подать.
С волками жить — по волчьи выть.
Неожиданность — наше главное преимущество.
В спину бьют те, кому мы доверяем...
Все в этом мире продается и покупается...Особенно легко почему-то покупаются лучшие друзья.
...каждый палач хотя бы раз в жизни побывает под пытками.
Собаке — собачья смерть. Хотя собак я люблю — они, обычно, не кусают кормящую их руку.
— Кто много знает — тот у палача под клеймом громчее кукарекает.
... некоторые глупости передаются по наследству вместе с кровью.
...никто не хочет увидеть в победителях того, над кем накануне откровенно потешался.
— Благодаря вам, Тиль, я жив, — говорю смиренно и тихо. И горло режет непривычными интонациями. — Вероятно, мне следует благодарить богов за вашу отвагу и доброе сердце.
— Вероятно, вам следует запихнуть ваш лживый язык в вашу лживую задницу и убраться, пока кому не пришло в голову проверить причину грохота в спальне королевской невесты!
— Да ради богов, Матильда, я же первый раз в жизни извиняюсь! — С досады так сильно сжимаю пальцы, что трескаются красивые керамические плитки. — Могла бы проявить милосердие, ты все-таки монахиня!
— Ваше Величество! — Ив растекается в глубоком реверансе, влезая между нами, как вошь. — Я пыталась удержать его в постели, но…
— Для женщины, которая пытается удержать мужчину в постели, графиня, на вас слишком много одежды.
— Тиль, я крайне рад, что вы умеете держать арбалет, но уж позвольте старому вояке усомниться в том, что вы знаете, какой стороной его держать.
...— Женщина, ты невыносимо упрямая ослица!
— Ваша Светлость сегодня так и сыпет изящными комплиментами!...
...подобное притягивает себе подобное.
Каждый человек имеет право на второй шанс.
Милых и даже красивых девиц — пруд пруди, а вот смышленых, правильных и острых на язык — единицы.
… — Не пойму, Алехо, зачем ты с ним возишься.
Низкий, негромкий голос дона Франсиско, чье безупречное кастильянское пришепетывание походило на шипение змеи, раздалось из-за спины Ксандера так неожиданно, что он вздрогнул и пропустил бы, пожалуй, следующий выпад дона Алехандро, если бы тот, вовремя, должно быть, увидев брата, не опустил шпагу первым.
— Не начинай, Франко. Мужчина должен уметь драться, какой бы крови он ни был. Тем более, что во взглядах на кровь Ксандера мы с тобой сильно расходимся.
— Мужчина? — дон Франсиско медленно обошел Ксандера, обозревая его с ног до головы — так, будто видел впервые, или, точнее, будто впервые услышал, как кто-то может отнести фламандца к мужскому полу, и крайне таким заблуждением удивлен. — Похоже, по этому вопросу мы с тобой тоже расходимся.
— Мальчики становятся мужчинами, Франко, рано или поздно, — сухо сказал дон Алехандро.
— Или не становятся, — светским тоном, будто речь шла о сортах вина, отозвался его брат. — Морица же ты тоже учил, и совершенно бесполезно.
Ксандер почувствовал, как до скрипа стиснулись зубы, но доставлять удовольствие дону Франсиско попыткой с ним спорить он, уже наученный горьким опытом, не стал.
— И потом, — продолжил тот, — ты это называешь «драться»? Помилуй, это так… балет. Контрданс. — Он вынул из стойки шпагу. — Выпад, — он изобразил его так вычурно, что это выглядело злой сатирой, — баттман, вот это все… глупости это, Алехо. Дерутся не так. Хотя фламандцы и так, и эдак драться не умеют, конечно…
— Если сеньор покажет, что он имеет в виду, — не выдержал Ксандер, — то я постараюсь опровергнуть это мнение.
— Ты обрел дар речи, поздравляю, — изумился дон Франсиско. — Хорошо, посмотрим, из чего ты сделан.
И пошел в атаку.
Сложно было бы сказать, кто из двух братьев лучше знал правила и приемы, но одно точно: Ксандер быстро оценил разницу между тем, кто любил фехтование как спорт, и тем, у кого, казалось, сама шпага жаждала вкус крови. Он отбивался лихорадочно, стараясь пользоваться всем, что умел, но этого ему едва хватало, чтобы улизнуть от злого, как оса, стального жала, неизбежно отмахивавшегося от всех защит.
— А знаешь, как это — драться? — все так же светски, не сбив дыхания, поинтересовался дон Франсиско. — Вот например, эфес — знаешь, зачем он?
— Защитить… руку… сеньор, — выпалил Ксандер, который как раз запыхался.
— Можно, — согласился дон Франсиско. — А можно и так.
И небрежно, будто давая пощечину надоевшему слуге, ударил его в скулу как раз этим самым витым, скупо, но изящно изукрашенным эфесом.
Когда звезды перестали сыпаться у Ксандера из глаз, он обнаружил, что лежит на траве, а у его горла трепещет то самое стальное жало.
— Ты хотел драться — так вставай и дерись, — сказал невозмутимый дон Франсиско. — И запомни сначала вот что: все эти выкрутасы — это неважно. Драться надо зубами, кулаками, всем, что у тебя есть. Только это и есть настоящий бой…
Нет большего преступления, чем позволить кому-то исправлять твое прошлое и вмешиваться в твое настоящее.
Очень часто, стремясь исправить что-либо, мы делаем только хуже.
Граница между одним историческим периодом и другим заметна лишь историкам, да и то спустя десятилетия. Ее не улавливают ни политики, ни газетчики. Всем кажется, что они могут делать все то же самое, что делали раньше, и вот вдруг оказывается, что делать этого уже категорически нельзя – опасно для жизни.
Можно сказать без преувеличений, что при сравнении периодов правления Меровингов и Каролингов, если не считать отдельных частей Южной Галлии и Испании, преимущество последнего периода очевидно. То, что начиналось как рост, бесформенный и свободный, между 550 и 750 годами, после короткого упадка в середине VIII века стало экономической системой, имеющий форму и характер. Культурное возрождение, оформившееся в эти годы, оказалось более важным, чем те искры, которые разгорелись в пламя при Меровингах в разных местностях и дали миру таких личностей, как Григорий Турский, Венаций Фортунат, Исидор Севильский, Беда достопочтенный.
При Каролингах мы видим более широкое развитие культуры, появление и активное функционирование целых школ искусства, литературы и культуры. В экономике, как и в культуре, с приходом века Каролингов началось великое институционное развитие средневековой Европы.