в больших городах люди много работают. Для них даже рекламу придумали: дезодорант защищает 24 часа. Ни одному нормальному человеку в голову не придет защищаться 24 часа, потому что а зачем? Дома-то можно расслабиться. В большом городе никогда не знаешь, сколько тебе придется попотеть.
Нюхать метро надо растопыренными ноздрями, медленно вдыхать и чувствовать себя счастливой. Запах метро – это пот больших городов.
Я до школы думала, что селедка именно такая – голова и сразу хвост. Очень компактная рыба, ничего лишнего. А что у нее туловище есть – это только поварам было известно. Может быть, они делились этим секретом с заведующей.
По моей руке, взметнувшейся в воздух, она, наверное, поняла, что я сейчас не то чтобы признаюсь недостойной и даже предложу сжечь себя на пионерском костре на глазах всей школы, а попросту предложу не принимать в пионеры весь класс, поименно докажу, почему так надо сделать, и даже внесу предложение об исключении из партии самой учительницы.
Твоя мать - твоя страна. Твоя семья - государство. Я - всего лишь тень за твоими плечами.
Страсть без любви выжигает душу, делает ее механической, со временем она утихает и не остаётся ничего, выжженная пустыня.
В чем именно ценность этого дара, Кайл? Неужели он делает кого-то лучше или хуже? Гораздо важнее не дар, а то, кто ты есть, и как относишься к людям.
Нет, серьезно, когда в книжке героиня влипает в какую-то задницу, тебе интересно наблюдать за тем, как она будет из всей той передряги выпутываться. Но когда ты сама оказываешься на месте этого злополучного персонажа, то как-то хочется более скучного и размеренного сюжета без напрягов!
Ему помощи попросить - что яду хлебнуть.
Настоящему мужчине не интересна обнажёнка. Ему нужна загадка.
Чтобы давать детям всю любовь, иногда надо от них отдыхать. Эта истина звучит дико, но так и есть.
Крепче любых чар тот морок, который люди придумали сами и поверили в него. Крепче любых заклятий ложь, ставшая для них правдой. Никто не разрушит, кроме них самих. Но сильней самого ясного разума глупость, охватившая всех сразу.
Обещанная знакомая, ирия Макрит, невысокая полная дама, компенсировала недостаток роста громким голосом, многословием и напористостью лося в брачный период.
...если на тебя лает собака, не опускайся до её уровня. Просто сделай прививку от бешенства и иди дальше...
Вселенная посылает нам знаки, и наше дело — не проморгать их. Бывает, это шанс что-то обрести, а бывает…
— Да ты не женщина, — восхищенно взглянул на нее Анатолий, — а мечта…
— Мечта сантехника? — засмеялась она.
— Мечта сантехника — это исправный унитаз, — серьезно заметил Анатолий. — А ты — мечта всей моей жизни!
— Ведь у нас есть только эта новогодняя ночь. Завтра ты начнешь корить себя за то, что впустила в дом незнакомого мужика. Того-самого, станешь сомневаться и придумаешь кучу причин, почему у нас с тобой ничего не получится. Но сегодня можно поверить в то, что все возможно и что две половинки наконец-то встретились.
— Нестрашно довериться и обмануться. Страшно вообще никому не доверять.
Будущее с Филиппом непредсказуемо, как прогноз погоды в январе. То солнце, то снег, то вообще ледяной дождь. Но будущее с любимым стоит того, чтобы за него бороться.
Всю свою взрослую жизнь она шла именно к этому моменту: когда в небе встречаются сотни салютов, а единственный на всей земле мужчина, предназначенный ей, не может напиться ее поцелуями.
Каждый человек отчасти склонен думать, что мир родился вместе с ним, и мучится, прощаясь с жизнью, так как ему кажется, что вместе с ним обрываются пути Вселенной.
Да, коадъютор прекрасно знал, что лицу официальному порой приходится идти на недостойные сделки. И теперь он пожинает плоды своих деяний в своем собственном доме – вот что угнетало его больше всего. Если человек может продать свою совесть за какую-то митру, этот человек может и преспокойно украсть, может стать изменником. И таким человеком был его родной брат. Такова правда...
– Горькая вещь – власть, – произнес он.
– В любом величии есть своя доля желчи, – возразил Мариньи.
Как то часто бывает с людьми, наделенными всей полнотой власти, к вечеру того дня, когда ему пришлось взять на свои плечи бремя трагической ответственности, мысль Филиппа непрерывно возвращалась к таинственным и туманным вопросам: он старался уверить себя, что существует некий незыблемый порядок, который оправдывает его жизнь, его сан, его деяния.
Ибо в те времена, когда большинство детей умирало в младенчестве, а половина женщин – родами, когда эпидемии уничтожали поголовно все взрослое население, когда редкая рана заживала и когда не зарубцовывался окончательно почти ни один шрам, когда церковь поучала свою паству непрестанно думать о смерти, когда на надгробных памятниках изображались трупы, пожираемые червями, когда каждый, как на добычу червей, смотрел на свою бренную плоть, мысль о смерти была самой привычной, будничной, естественной; зрелище человека, испускающего дух, не было тогда, как для нас, трагическим напоминанием об общем уделе всего живого.