Смерть не самое страшное, что может случиться, Ирида. Предать себя – намного страшнее.
– А ты верь в любовь больше, чем во что бы то ни было, Дана. И тогда возможным станет даже невозможное.
Чем больше тайн хранишь да о них молчишь, тем живется легче.
Но нельзя изменить свою жизнь, прячась. Это я точно знала.
Обычно я доверяла интуиции, а она сейчас шептала, чтобы ни за что не соглашалась на эту странную сделку. В ней было что-то неправильное, темное и такое… притягательное. Впрочем, все запретное таковым и является!
На самом деле я злилась. Но не на него, а на себя. Судьба, да?
Не-ет.
Перепутала подарок судьбы с подставой. Будто не понимала, как буду выглядеть, если меня поймают. А вот сейчас… осознала, да.
Осознание было неприятным.
— Мне десять яиц. Больших! И с зеленью!
— Мне пятнадцать перепелиных и добавь туда бекона!
— Мне семь куриных и десять перепелиных. Не забудь про перец!
— Ты чё, худеешь?
Хозяйку тяжело искать, такую, чтобы по душе была. А душа у тебя светлая и сострадательная. Такую, попробуй, найди… полоумную.
когда я выпустилась весь преподавательский состав напился радуясь, что от меня избавился. И как горько плакал и орал, когда я предложила продолжить учебу у них.
У меня появились предположения, что совесть у высшего находится в глубокой стадии заморозки. Вечной.
А еще поняла, как гадко, когда тобой манипулируют. Даже из благих целей…
Тётя глубоко вдохнула и задушевно поинтересовалась:
— Милая, в какой момент ты лишилась мозга и решила, что жизнь бесполезная вещь?!
— То есть вы еще и недовольны? — с откровенной ехидцей и возмущением рыкнул мужчина.
Покаянно кивнула. Умирать-то как не хочется… У меня еще столько дел было запланировано.
— Поразительно. В первый раз встречаю такую… девушку. Вам наглость не жмет? — а это уже сарказм.
Что ж, дело сделано и его не исправишь, как сказал шериф, перепутав приговорённых.
Ничего ему не надо. Пусть будет всё как есть. Хуже бы не стало, а лучшего и не бывает. Не надо ему лучшего. Это бы сохранить.
— И что? — Гольцев смотрел на Золотарёва, прицельно сощурив глаза. — По какой статье ты его задержишь, Коля?
— Был бы человек, а статью я ему подберу, — отмахнулся Золотарёв.
— Не боись, — ухмыльнулся Андрей. — Мне знаешь, как говорили? Не умирай до расстрела. Раз выжили, то и проживём.
— Работа — она работа и есть, — усмехнулся Эркин. — Ты ж сам вроде говорил. Легко только лежать и в потолок плевать. И то стараться надо, чтоб долетело.
— Для его же пользы? Разумеется, арестуем, засунем в одиночку, допросим и расстреляем. И всё для пользы.
— Вот разбогатею…
— Это с чего ты разбогатеешь? — засмеялся Эркин. — С колки дров? Или с погрузки?
— А с игры! — Андрей озорно подмигнул Джонатану.
— Игровые деньги ненадёжные, — возразил Эркин. — Пришли легко и уйдут легко. С игры жить — это без дома, без ничего, одним днём жить.
— Это ты прав, — кивнул Джонатан и улыбнулся. — Сам не знаешь, насколько прав.
Джонатан оглядывал стол и сотрапезников. Смеющиеся, подтрунивающие друг над другом парни, блаженствующий Фредди. Да, ужин удался. И Эркин, разумеется, прав. Раз они выжили, прошли по краю Оврага и не упали, значит, победили. И сам он свою схватку с Говардом выиграл. Он выжил и он не один…
— А у тебя к ним что, нет счёта? — спросил Андрей.
— Есть, — кивнул Эркин. — Только… Ладно, не хочу сегодня об этом. Хорошо так было.
— И опять ты прав, — улыбнулся Джонатан. — Не будем о них. Ты же победил, так?
— Я выжил. Значит, да, победил, сэр.
— К хорошему человек привыкает сразу и успешно, а к плохому всю жизнь и неудачно.
Эркин усмехнулся.
— Это если плохое и хорошее чередуются. Я вот долго думал, что белых, как и нас… в питомниках разводят. Только называются эти питомники семьями.
— Ну, ты даёшь! — не выдержал Андрей.
— Бери, раз дают, — огрызнулся Эркин и продолжил: — Я ж до четырнадцати в питомнике жил. Потом… словом, семью я в двадцать лет увидел, когда в имение попал.
На секунду я стушевалась. Стоит тут, такой большой и молодой, орет на меня маленькую и в возрасте. Но потом…. Он что, прокурор? Я же не шпионка какая-то.
Даже король ужинает по-королевски не каждый вечер.