«Здравствуй, Красная Шапочка, – говорит волк, – продолжил Федор. – Ты куда идешь?» «К бабушке», – отвечает девочка. «Что несешь?» «Пирожки». «Дай попробовать?» «Ага, счас!», – говорит девочка и достает из корзинки наган.
– Откуда он у девочки? – спросил Рогов.
– Подарили, – не замедлил Федор. – Трудно жить в деревне без нагана.
"Страх води - це така ганьба, моє найвразливіше місце. Та колись я подолаю цей клятий страх"
Свободу нельзя чувствовать несвободным, они ее не распознают
Проще всего винить в своих бедах тех, кто рядом. Своих близких. Они беззащитны перед твоими обвинениями, потому что не знают о них. Потому что нам часто проще терпеть побои, унижения и жалеть себя, чем просто поговорить. Признаться, что в чем-то неправ, что недоработал, недоделал, недоразобрался. Это большая работа, Карина, – любить…
Чувство вины – мощнейший инструмент манипуляции. Вызвать чувство вины – первый кирпичик, чтобы внушить тебе, что ты должна делать.
Не хватает аргументов, доведи имеющиеся до абсурда, возведи в абсолют и обнажи все слабости позиции
Истинная вера милосердна,
действуй от противного, и будет польза.
Нет смысла не делать то, что от тебя ждут
Иногда лучшая помощь – позволить уйти…
“What makes something real, Tella?” Dante hooked a finger into the rope around her waist. “Does seeing something make it real?” He tugged on the rope and pulled her closer, until all she could see was his face. “Or does hearing something make it real?” His voice turned a little rough. “What about feeling something, is…
Сегодня, если скажешь, что ты американец, могут за это убить. И уж точно большинство возненавидит. Так что даже забываешь, что это значило когда-то, раньше, давно. Сегодня надо говорить, что ты – социалист. Или космополит. Или черный. Или мусульманин. Или трансгендер. Или чистильщик. Или активист – все равно чего, можно…
Тогда я поняла - если человеку сказать, что он нужен, важен, ценен, то это уже многое. Не тыкать носом, как нагадившего котенка, не попрекать, а благодарить. Вот в чем секрет семейного счастья, оказывается.
«…Все сгрудились вокруг печи в гостиной. Вот только не ВСЕ, в том-то и беда. Слова монотонно звучат в голове, будто жуткий обратный отсчёт. Все ближе и ближе к нулю, строчка за строчкой, один за другим…»
Без особой необходимости я стараюсь не врать. Вовсе не потому, что я такой уж честный парень в белой шляпе. Просто врать вредно. У курящего человека дрянь накапливается в легких, у лгущего — в голове. Не то чтобы от этого можно было умереть, но я знаю нескольких ребят, с которыми мы одно время занимались одним и тем же…
- Стоящие мысли усиливать не требуется. - Это смотря кому. Зато всегда требуется подсаливать. Какую стоящую мысль ни возьми, все они такие скучные да пресные. - Йа? - Йа. Только со смешком и проглатываются.
С-сдаться Пылающему Легиону, эта судьба гораздо хуже, чем сама смерть!
– Нет. И это обсуждению не подлежит. Ты поедешь со мной, – не терпящим возражений тоном выдаёт мне муж, весьма красноречиво напоминая, что я имею дело с принцем. Настоящим, обладающим реальной властью и ответственностью, привыкшим управлять и командовать, а не сказочно-прекрасным раздолбаем на белом коне.
Мне нравится твой ум, интригует характер… И я с удовольствием сделаю тебе столько детей, сколько захочешь. Можем приступить даже сегодня, – улыбается он.
Ну надо же, какой энтузиазм.
«На Руси такого безобразия уж точно никогда не будет», — подумал Григорий. На секунду представил себе, как по улицам Москвы неприкрыто, не таясь, идут парадом сотни напомаженных, нарумяненных мужчин в женских платьях, и прыснул в кулак. Нет, милостивые государи, такое возможно только в ошалевшей Европе, но уж никак не дома…
На ОБЖ классная рассказывала истории про разные страшные вещи в мире, которых стоило опасаться. Сначала она прочла про солдата, которого побили до кровавого полена, и посоветовала мальчикам лучше учиться, чтобы не попасть в армию. Дети слушали с компотом из страха и интереса. Катя, как всегда, с изумлением. Потом Вероника Евгеньевна рассказала про нездоровых выросших, которые делают с невыросшими плохие и неприличные вещи. Она зачитала воспоминания невыросших, встретившихся с такими выросшими. После этого Катя решила, что она правильно делает, что редко ходит гулять.
Катя видела в отражении мамины руки. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Походило на вальс, который в Катином классе был принят на переменах. Вероника Евгеньевна, классная, пугалась, что из детей, особенно девочек, интернет и прочие дурные придумки вытащат всю женственность и культуру, поэтому она, классная, учила их всему старому и правильному.
Она готовила еду, которую трудно было себе представить, например, молочный суп с макаронами. Кате виделось, что она ест жёлтых червяков в молоке. Они качали слепыми своими головами над заковавшей их белой пенкой.
Папа принял решение, что они сделают математику вместе. Дальше он так громко разжёвывал математические столбики, что цифры, суммы, вычитания, деления, умножения слышали люди из соседних квартир и даже через две. От папиной громкости и собственной усталости в Катиных глазах и ушах все разжёванные примеры сливались в липкую кашу. Веки у невыросшей тоже липли друг к другу. Папины объяснения давно звучали для неё колыбельной. Катя по-воробьиному клюнула носом. Папа стукнул стол. Катя проснулась. Папа говорил про деление. Его слова на чуть-чуть сделались чёткими, но потом снова размякли и поплыли вдаль от Кати. Чем громче он кричал, тем дальше Катя пряталась в сон. Она ничего не могла с собой поделать и снова клюнула воздух. Папа бросил учебник на пол, сказал, что Катя его позорит, и ушёл досматривать телевизор.
Бабушка не разрешала Кате смотреть в телевизор, чтобы не портить глаза. Невыросшая любила телевизор, он помогал забыть всё вокруг. Но после школы его запрещала бабушка, а по вечерам и по выходным его занимал папа – ложился на диван, обнимал пульт ладонью и переключал каналы так, словно гонялся за кем-то.