Все мы порой бываем слепы, несправедливы, жестоки. Все иногда поступаем скверно. Ведём себя как злые обиженные дети. Верим мошенникам. Ошибаемся. Бываем введены в заблуждение. Никто не идеален.
Самое лёгкое всегда − это засунуть голову в задницу и ждать, когда за тебя всё сделают другие.
...только, когда за тобой захлопнулась дверь, я понял, что до этого момента, я был крайне счастливым мудаком. И только с твоим уходом до конца осознал, что такое настоящее одиночество. Это не отсутствие номеров в телефоне, это не отсутствие друзей, к которым можешь прийти. Даже отдаленность семьи тут роли не играет. Одиночество – это, когда тебе нужен один единственный человек, а его нет рядом, и другими его заменить никогда не получиться.
Какой смысл следовать чьим-то указаниям, выполнять чью-то волю, если ты не испытываешь при этом счастья? Что бы ты ни делала, всегда спрашивай себя: станешь ли ты при этом счастливей? Это самое главное.
...каким бы ты святым не был, всегда найдется человек, который тебя осудит.
Оказывается, не время лечит душу, а люди.
Правильно говорят, что для своих матерей мы всегда остаёмся детьми, и неважно, сколько нам лет.
Любите, несмотря ни на что верьте в чудо, и оно придет к вам, чтобы сказать спасибо.
Каждый искренне раскаивающийся человек должен получить прощение.
Поверь мне, отношения - это всегда работа двоих и ответственность тоже двоих. И как бы ты хорошо ни исполняла свою партию, танго танцуют вдвоем.
Ведь горе и радость всегда идут рука об руку. Погоня за абсолютным счастьем – иллюзия.
Да, первую любовь - её из сердца легко не выплеснешь! Бывает, на всю жизнь занозой остаётся...
Око за око, и весь мир ослепнет.
Потому что там, где твоя семья - там твоё сердце.
Там - самое важное место на Земле.
Твой дом.
Мудрые женщины моего возраста замуж выходят не с розовыми очками, а с микроскопом в руках...
"Человека вообще" не бывает.
Человеку, чтобы быть свободным, надо прежде всего быть человеком.
Это был день смертельных эпидемий у надежд всех мастей и размеров.
Милосердие выше справедливости.
Его общественная жизнь, которая по мере взросления должна была расширяться, сузилась до круга, который был не больше его разума, воображаемого мира, в котором его друзья были призраками, а любовники – просто кусками неподвижной плоти.
К тому времени, когда он окончил среднюю школу, он был законченным алкоголиком. Это, однако, было мне совершенно неизвестно.
И вот мой сын со своим смятением и горем обрел нового собеседника. Он пришел туда, куда до него пришли миллионы других, ища утешения или забвения, как, должно быть, искал их и он. Он пришел к бутылке.
Как мог подросток признаться, возможно, даже самому себе, что пейзаж его развивающейся внутренней жизни превратился в бойню, в морг?
Бунт, восстание потребовали бы некоторой доли веры, некоторого выражения его личных убеждений. Но Джефф был выше бунта, и у него не было вообще никаких убеждений.
В глубине души он уже сам заключил себя в тюрьму и выделил камеру для смертников.