"Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим". Как же так? Я ничего не прощаю и никакого прощения не жду.
В этом деле ты не мог понять одного: почему во время короткой траурной церемонии, которая проводилась без соблюдения формальностей, семьи погибших пели государственный гимн. Странным казалось тебе и то, что родственники обязательно разворачивали национальный флаг и, накрыв им крышку гроба, обвязывали веревкой, чтобы полотнище не слетело. Зачем людям, убитым военными, поют государственный гимн? Зачем их гробы накрывают флагом? Как будто их убило не государство.
Как за лицом скрывается то, что находится внутри человека? Как за ним скрываются бесчувственность, жестокость, убийства?
Варварство, присущее человеку изначально, в толпе проявляется сильнее
Среди зрелых российских режиссёров довольно распространено соображение, которое очень ясно выражается цитатой одного из худруков московского театра: "Очень часто слышу от режиссёров: "Я хочу себя выразить." Но кто мы такие, чтобы всё время выпячивать себя? Чем мы интересны? Выразите автора, Выразите эпоху, почувствуйте и передайте её "аромат", если, конечно, сумеете.
Российский театр продолжает изучать психологию гетеронормативной любви, тысячу раз пережёванные темы войны и смерти, не обращая внимания на самые актуальные изменения, которые с человеческой природой происходят прямо сейчас.
На смену театральности пришла перформативность и в значительной меньшей степени спектакулярность. Важно не что показывают, а как это происходит и к чему это может привести прямо сейчас.
Впрочем Коски [немецкий режиссёр Барри Коски] именно в истории видит спасение оперы и театра: «В опере люди переживают — на поразительно бессознательном уровне — возвращение к архаичной форме сторителлинг-ритуала, который нам нужен. Вот почему опера выживет. Это очень специальная вещь, особенный опыт: человеческий голос, исходящий из человеческого тела, который ты можешь услышать только в этом пространстве и в это время. Опера — это то, что говорит о нашей смертности и наших эмоциях больше, чем что-либо другое».
Наконец, ещё одним из ключевых признаков современного театра, о котором мы говорим в этой книге, является отказ от мимесиса, то есть попыток искусства копировать реальность. Поэтому постдраматический театр с каждым десятилетием всё более и более фантастичный. Даже если в спектаклях используется бытоподобная сценография, по ходу дела почти всегда происходит какой-то разлом реальности: актёры не пытаются вести себя «жизненно», а у многих режиссёров и вовсе гротескность становится основным методом. Именно это не всегда объяснимое чувство странности, weirdness, и является, кажется, одной из главных эмоций постдраматического театра.
Современный театр освободился от гнёта литературы, он больше не является обслуживающим видом искусства, иллюстрирующим буквы на сцене. В нём может вообще не быть нарратива или текста. Более того: в нём может не быть профессиональных актеров. Или людей-исполнителей вообще.
Российские театры в большинстве своём сейчас - это такие сталинские колхозы, которые заряжены на вечное стабильное существование. Это огромные чудовища, которые не только являются держателями своей внутренней иерархии, но и включены во властную вертикаль, должны представлять государство, что неизбежно влечёт за собой массу угроз креативному процессу. Да и просто в силу своего размера и централизации они вообще неспособны быстро меняться и хоть как-то соответствовать времени, в котором они существуют. Оставаясь театрами - музеями, они - вкупе с катастрофически провальной российской системой театрального образования - работают как конвейеры пережёванного дерьма для потребителей и производителей культуры.
В другом смысле – в сократическом – всё ирония. Всё, потому что ирония – это удвоение чего-то, гиперболизация, с целью это что-то раскритиковать, но в очень серьёзном ключе, очень серьёзном. Смерть Сократа была иронией, акт умирания был актом иронии без единой улыбки. Такую иронию я уважаю. Иначе ирония – это костюм, это поведение, свойственное для телевидения. Кто-то, кажется, Дэвид Фостер Уоллес, критикует иронию, называет её типом тюремного заключения. Ты как бы целуешь брусья своей тюрьмы.
Я не вижу, чтобы театр был вредным или опасно утомительным. Но мне становится скучно, когда театр только описывает самого себя, когда он оставляет аудиторию за четвёртой стеной в любом смысле этой формулировки или когда артисты используют театр, только чтобы показать своё мастерство, умения, – только чтобы ими любовались.
Для меня музыка - один из самых изобретательных способов доставки эмоций.
Радиация окружает нас всегда и всюду ... Все живые ткани в той или иной степени радиоактивны: люди, как и бананы, излучают радиацию, поскольку те и другие содержат небольшие количества радиоизотопа калия-40.
Знание - великая сила, но, если силу копить втайне, она становится ядом.
Если ты чего-то не видишь, это еще не значит, что его нет. Самые лучшие вещи на свете всегда невидимы. Просто надо в них верить, и тогда они обретают могущество и величие. Вот увидишь.
Не хватало еще, чтобы у черни появился повод задуматься. Когда люди задумываются, они становятся опасны.
Печаль опасна. Воспоминания обманчивы. Бабушка не всегда говорит мне правду. И я ей - тоже.
В горле у нее саднило. В сердце саднило. Любить было больно.
Вся-то жизнь у меня была бумажная. Бумажные птицы. Бумажные карты. Бумажные книги. Бумажные тетради. Бумажные слова и бумажные мысли. Всё выцветает, съеживается, трескается и распадается на части.
Время - скользкая вещь, скользкая, как грязь под дождем.
Терпение бескрыло и бездвижно. Терпение не бегает вприпрыжку, Не скачет, не гарцует, спотыкаясь. Терпение - в покое океана, Терпение - в дыханье горных склонов, Терпение - в тяжёлом сне болота, И в песне звёзд, единой и могучей, Которой нет конца.
Любопытство - это проклятие наделённых разумом. Или наоборот - разум есть проклятье для любопытных. Так или иначе, ни от того, ни от другого мне не избавиться, а потому хлопот у меня предостаточно.
Из того, что делают люди, я не понимаю и половины, а от второй половины впору разве что руками развести.