— Слушайте, а как вы все время к моему появлению успевали брюки надеть?
Он вскинул на меня удивленный взгляд, усмехнулся и нагло ответил:
— На трезвую голову на такие вопросы не отвечают.
— Пора завязывать с убийствами, — произнесла я.
— Особенно если учесть, что вы еще даже не начинали, — ввернул язвительно он.
— А знаете, вы язва лежачая! — не сдержалась я.
— Уж каков есть, — гордо ответил он.
— Девушка, — жертва моей дипломной практики неожиданно перестала улыбаться, — в третий раз говорю — давайте пошлю за чаем. Вы продрогли настолько, что трясетесь подобно осиновому листу. На вас смотреть жалко.
— Так, а вы не смотрите! Вам вообще полагается глядеть в вечность и готовиться к смерти!
И пространственное окно заискрившись исчезло, оставляя меня наедине с моей надеждой. Надеждой, у которой как и у любви было два крыла, потому что одно я знала точно — сколько бы лет не прошло, сколько бы событий не миновало, сколько бы вод в реке не утекло — Динар меня вспомнит.
— Ревность страшное чувство, нежная моя.
— И что случилось с?.. — договаривать не стала.
Знала, что кесарю это не требуется, он понимал меня с полуслова, полунамека, полумысли… да и вообще всегда, везде и во всем. Понял и сейчас.
— Желаешь страстного признания в любви?
— Избави Великий Белый Дух! — мгновенно открестилась я. — Поверьте, ваши чувства в принципе последнее, с чем бы я желала столкнуться!
Крепостными крестьянами никого не удивишь, но английские короли первыми и, кажется, единственными в Европе завели у себя… крепостных банкиров. Именно так! Они ввели принцип, по которому сами эти евреи, все их деньги и прочее имущество становились собственностью короля. Генрих Первый включил в законы новую статью: «Да будет известно, что все евреи должны находиться во всем государстве под защитой и покровительством короля. Никто из них не может без разрешения короля переходить к какому-либо богатому владетелю, ибо евреи со всем их имуществом принадлежат королю, так что, если бы кто захватил их самих или их деньги, король, если сможет и захочет, будет требовать возвращения их как своей собственности».
– Тель, перестань, мне проще терпеть боль, чем видеть твои слёзы. Оставь, я уже в состоянии подняться.
– Я не плачу, – упрямо заявила, – и ты не поднимешься, ты вообще практически умер.
– Кто умер? – Он удивлённо приподнялся.
– Да ты умер, морда несносная, – прошипела взбешённая чёрная ведьм. – тебя сейчас вылечу, а потом убью! Будешь знать, как валиться с ног от кровопотери!
– Я со всеми разберусь, Тель, – с ведьмами, магами, орденом и даже преисподней, но как твой опекун я даже себе не позволю прикоснуться к тебе без твоего разрешения.
– Слушайте, госпожа ведьма, а что, если я вас найму? – задал неожиданный вопрос господин Вегард.
– В смысле? – безрезультатно дёргаясь в направлении дома, удивилась я.
– Да даже не знаю, – мэр как-то неожиданно расстроился, – разбирательство с моими врагами вам поручать бесчеловечно, мне врагов жаль, сотрудников мэрии вы уже воспитали, гарнизон весь по стойке «смирно» ходит при одном упоминании вашего имени, разве что поручить вам приготовление зелья…
– Приворотного? – скептически поинтересовалась я, отчего-то обиженная его тирадой.
– Слишком опасно, с вашим-то походом и размахом, у меня так весь город в сортире засядет на пару недель точно…
Иван Грозный, долго и успешно боровшийся с феодальной вольницей в лице князей и бояр, создал практически на пустом месте стройную систему вертикали власти. В том числе на местах. Это был институт губных старост, выполнявших функции присяжных. За воеводой, управлявшим той или иной областью, по-прежнему сохранялось право арестовать кого угодно. Однако он был обязан представить этого человека губным старостам, а они решали, отправить его за решетку или отпустить за отсутствием достаточных оснований для ареста. Если воевода этого порядка не соблюдал, то губные старосты имели право на него жаловаться непосредственно царю. Они часто и охотно так и делали, а грозный царь, реагировал быстро и жестко. Губных старост выбирало все население области посредством демократических процедур. До окончания сроков своих полномочий они были несменяемы, и у администрации в лице воеводы не было ни малейших рычагов воздействия на них.
Даже сильнейшие из нас гибнут, если сражаться приходится с собственными чувствами.
— Ты, всегда получая что — то желанное, хочешь его больше и больше?
— Хорошего должно быть много.
— Много хорошего быстро перерастает в обыденность. Хорошее надо разбавлять, что бы оно как можно дольше оставалось таким.
When heritage becomes a box instead of an inspiration, it has gone too far.
A coward is a person who cares more about what people say than about what is right. Bravery isn't about what people call you, Spensa. It's about who you know yourself to be.
— Ты и «Гордость и предубеждение» читал? — Я думал, это что-то вроде сиквела.
До этого я не понимала, что люблю его, но я любила. И его боль была моей болью, и она ранила меня, но в каком-то странном смысле это было даже хорошо — знать, что мы можем ее разделить.
Когда ты знаешь, что нравишься человеку, который нравится тебе, — это такое чувство, что можно зарядить тысячу электрических авто. Невероятное чувство. Как будто случилось невозможное. Это одно из самых счастливых совпадений, которые вообще существуют.
В школе мы часто слышим «неважно, что думают о вас другие», и во многих случаях это правда. Но мне не все равно, что думают обо мне конкретные люди.
Вечеринки старшеклассников — место размножения идиотов со множеством проблем и недостатком здравого смысла.
Когда ты что-то любишь, ты не можешь быть счастлив все время, разве нет? Поэтому ты любишь это. Оно заставляет тебя испытывать разные чувства, не только счастье. Оно может принести боль, может выводить из себя, но... это заставляет тебя чувствовать, понимаешь?
Ряд с «предметами женской гигиены» всегда приводил меня в замешательство, потому что магазины постоянно располагали прокладки и тампоны рядом с подгузниками, детским питанием и презервативами. Как будто все, что имеет отношение к матке, должно находиться в одном ряду.
По моему мнению, уроки физкультуры — зло.
Берут кучку подростков, заставляют их раздеваться друг перед другом в раздевалке, велят надевать ужасную одинаковую форму, а затем определяют их способности на основании умения бросать мяч в сетку, в кольцо или друг другу. Это зло.
Я не поверила. И поверьте, я могу очень выразительно не верить.