Может, человек способен только на один вид любви? Если ты до безумия любишь своего партнёра, то не можешь быть хорошим родителем. А если ты хороший родитель, то не способен влюбиться.
Они любят нас недостаточно сильно, чтобы понять: с ней что-то не так.
Некоторые специалисты полагают: стоит назвать ребенка "психопатом", и надежды на то, что он изменится, уже не будет.
Почти все дети рождаются эгоистами, но потом учатся эмпатии. Почему Роза ей не научилась?
Как только Роза научилась говорить, она стала врать.
Подожги и смотри, как горит.
— Я такой родилась, — перебивает она безапелляционным тоном. — Но дело не в том, что мне чего-то не хватает. Я умнее других людей. Эмпатия не дает понять, как устроен мир. Можно сказать, что она размывает изображение.
— Нет, — шепчу я, — все не так. — Если я скажу, что у нее холодные глаза, это прозвучит слишком театрально. Но это правда. Ледяные голубые глаза. Как у нашего прапрапрачертзнаеткакогодедушки на фотографии. — У тебя повреждена или недоразвита островковая доля. Ты не умнее других. Ты бесчувственнее.
— Я не такая, как все. Я думаю, что я лучше других. Ты думаешь, что нет. Но мы оба считаем, что я не такая, как все.
— Да.
— Если я кого-то убью, то, возможно, не получу от этого удовольствия. Я не знаю, что на это сказать.
— Или получу удовольствие, но, сделав это раз, больше не захочу этим заниматься. Ты ведь знаешь, мне быстро все наскучивает.
— Я видел, как ты часами убивала муравьев.
Роза пожимает плечами:
— Это было весело. Веселье не может наскучить.
— Тебе кажутся веселыми неподходящие вещи.
— Ты считаешь, что весело бить людей.
— Это другое. Боксеры хотят драться. Они на это согласны.
Роза качает головой:
— Я же сказала, что не могу этого обещать. Врать слишком удобно. И потом, ты ведь тоже врешь. Ты сказал, что с носом у тебя все в порядке, но это было не так. Ты сказал, что не дерешься, но дрался.
— Можешь пообещать мне не взламывать мой телефон?
— Могу.
— Пообещай.
— Обещаю не взламывать твой телефон.
— Или чей-то еще.
Теперь тяжело вздыхает уже Роза:
— Или чей-то еще.
— Иди спать.
— Я не хочу.
— Иди в свою комнату и не хоти спать там. Я хочу спать. — Я указываю на дверь. Роза морщится и уходит. Я пытаюсь не думать о том, что она сказала насчет того, что было бы, если бы Соджорнер не стало. Утром поставлю на свою дверь засов.
— Роза, я тебе не доверяю. Ты заставляешь своих друзей делать то, чего они не хотят делать. Ты готова на все, лишь бы настроить Сеймон против Майи.
— Майя злая. Если бы она умерла, было бы гораздо проще. Сеймон хочет, чтобы она умерла.
— О господи, Роза, ты не можешь убить Майю. Роза молчит.
— Если ты ее убьешь, тебя посадят в тюрьму. Роза молчит.
— Ты умная. Но даже самых умных убийц ловят. Почитай про них.
— Я уже читала. Про тех, кого поймали. Но есть множество нераскрытых убийств.
— Значит, ты не из тех христиан, которые не занимаются сексом до брака? Соджорнер выпрямляется и поворачивается ко мне.
— Че, ты вообще слушал проповедь? Помнишь, когда мы с тобой были в церкви, и там было много народу, и моя мама говорила с кафедры? Ты хоть что-то тогда слышал?
— Честно? Нет. Я думал о том, что касаюсь ногой твоей ноги, о том, как мне приятно держать тебя за руку, о том, что твои губы оказываются так близко к моим всякий раз, когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на тебя. Я не слышал ни единого слова.
Она смеется.
— Значит, ты пропустил отличную проповедь, в которой развенчивался культ чистоты. Секс — не грех. Секс — это любовь. Грех не в том, чтобы заниматься сексом, а в том, чтобы заниматься им без любви, — что может случиться и в браке. Я цитирую проповедь, которую ты не слушал.
Я молча смотрю на нее. Она только что произнесла слова «секс» и «любовь». У меня пересохло во рту.
Желания – забавная вещь. Руками ты их не потрогаешь, тем не менее они могут разрушить целый мир.
Мама с папой всегда учили: если тебе кажется, что под кроватью сидит чудовище, не поленись встать на четвереньки и проверить. А уж если тебе повезло и в темноте под кроватью притаилось самое настоящее клыкастое и глазастое чудовище, быстренько дай ему одеяло и стакан тёплого молока, чтобы оно не простудилось.
Из всего, что оставили в доме прежние хозяева, Билли чаще всего
думала именно о книгах . Кто же уезжает, бросив свои книги?
I might be telling her a joke and she'll stop and say: The moon is beautiful like a balloon. Or somebody might be singing and she'll point to a few clouds: Look, Marlon Brando. Or a sphinx winking. Or my left shoe.
Rafaela leans out the window and leans on her elbow and dreams her hair is like Rapunzel's.
She wants things all her own, to pick and choose. Nenny has pretty eyes and it's easy to talk that way if you are pretty.
Я стану той, что уходит из-за стола, как мужчина, - не поправляя стул и не убирая тарелки.
Как и многие женщины, она всю жизнь просиживала свою грусть у окна.
Я сделала это, решившись на вещи, которых боялась, чтобы больше не бояться никогда.
Неба никогда не бывает слишком много. Ты можешь уснуть и проснуться, опьяненный им, и оно может приободрить тебя, когда ты грустишь. Здесь, на Манго-стрит, слишком много грусти и слишком мало неба. Бабочек мало, как и цветов и всех других красивых вещей. И всё же мы довольствуемся тем, что имеем, и стараемся этим насладиться.
Нищета - это ничто, если ты силен духом, не поддаешься грусти, стремишься к свободе и верен мечтам.
Apples, peaches, pumpkin pie,
You're in love and so am I
If you count the white flecks on your fingernails you can know how many boys are thinking of you.
When I teach writing, I tell the story of the moment of discovering and naming my otherness. It is not enough simply to sense it; it has to be named, and then written about from there. Once I could name it, I ceased being ashamed and silent. I could speak up and celebrate my otherness as a woman, as a working-class person, as an American of Mexican descent. When I recognized the places where I departed from my neighbors, my classmates, my family, my town, my brothers, when I discovered what I knew that no one else in the room knew, and then spoke it in a voice that was my voice, the voice I used when I was sitting in the kitchen, dressed in my pajamas, talking over a table littered with cups and dishes, when I could give myself permission to speak from that intimate space, then I could talk and sound like myself, not like me trying to sound like someone I wasn't. Then I could speak, shout, laugh from a place that was uniquely mine, that was no one else's in the history of the universe, that would never be anyone else's, ever.
Порой жизненные трудности заставляют нас взглянуть на мир под новым, неожиданном углом.
Музыку должен прочувствовать и создатель, и слушатель. Каждую ноту нужно пропустить сквозь призму чувств.