Итак, все, что люди делают, они делают по семи причинам: случайно, согласнл требованиям природы, по принуждению, по привычке, под влиянием размышления, гнева и страсти.
В поезде так уютно спать. И матрасы жесткие, и белье воняет какой-то дрянью, и хлоркой из туалета несет, но все равно уютно. Наверное, потому что, пока человек едет, он чист. У него нет ни прошлого, ни будущего. Беда не может до него дотянуться, не может отыскать его, шарит-шарит своими длинными руками по тому месту, где он был раньше, но там его уже нет. Он просто едет. Едет, и все.
В нашем мире есть люди, которые могут убить тебя только затем, чтобы посмотреть, как ты плачешь и молишь их о пощаде.
– Молчи… Карандаш у тебя есть? Ты запиши. Число поставь. И еще напиши так: «Когда пришли товарищи, он тихо сказал: „Отвага и Верн…“» Уй, больно как!.. Ой, жгет как! Ой, мама!
– Вот «мама» – это уже лучше, – раздался позади Капки голос доктора Михаила Борисовича Кунца, которого знали все затонские ребята. – Вот когда мои пациенты зовут маму, я опять чувствую себя в своей сфере, а то все стали такие герои, что уж просто нет сил от вас. Пустяки, хорошенькие детские болезни: штыковые раны, сквозное пулевое ранение, контузии, шок… Ну, хватит разговоров! Нельзя столько болтать.
"Конечно же, только среди небоскрёбов могли завестись такие герои, как Человек-паук, Бэтмен или Супермен. Ни в одном нашем городе или в Европе они не появились бы. Как нелепо выглядел бы Человек-паук среди наших типовых пяти-, девяти-, двенадцатиэтажек, из которых в основном состоят наши областные центры. Эти дома невысокие, а улицы довольно широкие. Так что паутина Человека-паука провисла бы из-за расстояния и под весом самого Человека-паука. Тогда он грохнулся бы об асфальт, или на трамвайные пути, или, того хуже, запутался бы в проводах. Так что у нас не могут завестись и появиться чудесные герои"
Забавно: когда тебе двадцать пять, ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез и не относились бы к тебе только как к сексуальному объекту. В тридцать пять замечаешь, что тебя воспринимают всерьез, но обеспокоена тем, что сексуальным объектом уже не являешься.
Настаивать не буду.
Настаивать вообще лучше на ореховых скорлупках, чем вот так.
Друзей по работе не следует считать друзьями в жизни
– Пей, – пододвинул Иван – Железные руки Косте пивной бокал, до краев налитый черным вином. – Только до дна. Давай догоняй нас, а то мы далеко ушли.Костя Минаков большими глотками выпил полбокала терпкой, сладкой жидкости. Вино было местного производства. Винзавод принимал на переработку все дары окружающих лесов: яблоки, груши, терн, малину… Вино называлось «Петровское плодово-ягодное» и стоило семьдесят копеек бутылка. Оно было не очень крепким, пахло осенними прелыми листьями и растолченной дубовой корой. Костя любил его больше, чем отдающие бензином приторно-сладкие марочные вина.
после такого описания невольно потекут слюнки..
Какого горя не уносит время? Какая страсть уцелеет в неровной битве с ним?
Я начинал роман с убеждением, что Чернобыль никогда не повторится. Я закончил его со вкусом атома на губах.
Он знал, что когда речь идет о пердеже, каждый превращается в консервативного присяжного: на мужчину подозрение падает прежде, чем на женщину, а на пролетария - прежде, чем на чиновника. Таковы правила игры.
— Дело во мне! Я изменилась. Я была в отъезде три… почти четыре года. Теперь я вернулась, но вернулась другим человеком. И это общая трагедия. Люди возвращаются домой изменившимися, должны снова приспосабливаться к прежней жизни. Нельзя уехать, жить по-иному и не измениться.
— Вы не правы, — сказал Пуаро. — Трагедия жизни состоит в том, что люди не меняются.
Она изумленно посмотрела на него, покачала головой. Он настаивал:
— Да-да. Это так.
Быстрым шагом он перешел через площадь, думая: "Да, в конце концов я все-таки трус", - но та его сущность, то единственное, с чем он привык разговаривать, вернее, к чему привык прислушиваться, - может быть, это был его скелет, и он переживет все остальное его существо на несколько лет или месяцев и, несомненно, все это время будет читать ему мораль, а он будет вынужден беспомощно молчать, - сразу ответило ему: "А кто говорит, что ты трус?" А он на это: "Но я вовсе не трус. Я гуманист". И то, внутреннее: "Ты даже не оригинален, это слово обычно употребляют как эвфемизм для слова "трус".
- Выходи за меня. Если бы у меня была книга, она выпала бы повторно, а так просто бессильно опустились пытающиеся его оттолкнуть руки, а глаза, округлившись, потрясенно смотрели на Стужева. Стужева, который еще тише добавил: - Пожалуйста. Где-то там кто-то упал в обморок, где-то здесь я, сглотнув, продолжала потрясенно смотреть на Стужева. - Ну?! - потребовал моей реакции Алекс. - Я жду твой положительный ответ.
Я - все. Я - маленький мальчик, замурованный в пирамиде. Ползающий по полу в поисках маленькой щели. Я - оренбургский генерал-губернатор, стреляющий из мортиры по звездам. Я - мочка левого уха Людовика Восемнадцатого. Я - сумма двух смертоносных орудий в социалистическом гербе. Меня обрамляют колосья. Слово "зачем" - это тоже я. Я - это переход через Рубикон, это лучшие витрины в Краснопресненском универмаге, это воинственность, соединенная с легкой простудой. Я - это белые пятна на географических картах. Надо мной смеялись афинские аристократы. Меня настраивали на программу Московского радио. Меня подавали с соусом к столу мадам Дезульер. В меня десять минут целился Феликс Дзержинский, - и все-таки промахнулся. Мною удобряли земельные участки в районе города Исфагань и называли это комплексной механизацией, радостью освобожденного труда и еще чем-то, чего я не мог уже расслышать. Знаменитый водевилист Боборыкин обмакивал в меня перо, а современные пролетарии натирают меня наждачной бумагой. Я - крохотный нейтрон в атоме сталинской пепельницы. Я изымаю вселенную из-под ногтей своих.
Что такое честность? Жизнь нажимает – человек сопротивляется, и если побеждает сопротивление, это и зовется честностью.
Вот, например, она посмеялась надо мной – что это, признак дружбы или презрения? Мне было неприятно. Потому что я то уже дорожила ее мнением.
....истинный мужчина не должен никогда вторично делать того, о чем однажды пожалел.
Есть время для сражений и время для мира.
...безрассудный огонёк беспочвенной надежды...
Любой ум останется незамеченным тем, кто сам его не имеет.
Общая логика... называется диалектикой.
Это было софистическое искусство придавать своему незнанию или даже преднамеренному обману вид истины, подражая основательному методу, предписываемому вообще логикой, и пользуясь ее топикой для прикрытия всяких пустых утверждений.
Иногда кажется, и живем-то мы именно потому, что предвкушаем чудесные перемены.
Завтра, думаем мы, случится такое, чего не случалось никогда,
ну, по крайней мере, ни позавчера, ни вчера, ни сегодня уж
точно не случалось! А когда мы устаем ждать, мы приходим на поклон к Литературе -- и в ней проживаем те самые жизни, которых не знали и не узнаем в действительности.
Основная цель нашей жизни – постоянное приобретение новых знаний и нового жизненного опыта, а также умения разумно использовать эти знания и опыт. В этой книге сделана попытка помочь читателям найти еще один путь сохранения здоровья и исцеления от различных недугов.
Итак, знакомьтесь, вникайте и следуйте ниже приведенным советам и рекомендациям.