1. Возвращение мужества и уверенности в себе.
2. Обретение свободы от рабской зависимости.
3. Возможность идти по жизни, не страдая от «черных дыр» в сознании: понимания, что большая часть человечества относится к вам с презрением и, что хуже всего, вы и сами себя презираете.
Ишь ведь как чисто - плюнуть некуда!
Вид больного нас глубоко смущает. Не то чтоб он будил в нас – как можно бы подумать – страх перед страданием и смертью. Человек — извечный кочевник многих гостеприимных миров, и, зажив оседло на правах временного гражданства, он всегда, как истинный скиталец, испытывает стыд, если видит, что другой собирается в странствие. Это глубоко заложено в нашу природу. Мы с благоговением смотрим на тех, кто отбывает из жизни.
… уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны...
Это невероятно приятно, когда тебя понимают и принимают такой, какая ты есть.
Любовь бывает только добровольной, а иначе это не считается.
Семья у нас была почти безбожная. Папа говорил, что Бог вряд ли есть, а мама говорила, что Бог - это природа, но может наказать.
Иногда мы не замечаем людей, с которыми можем быть счастливы, тех, кто терпеливо дожидается своей очереди.
Человек, родившийся, грубо говоря, в столице, в центре некой культуры, подобен старому аристократу, он естественным образом получает все готовое. Человек, родившийся на окраине, находится в эксцентричном положении. Он чувствует, что принадлежит к некой культуре, но в то же время ее центр находится где-то вовне, и ему надо до него дойти, его «покорить», «завоевать столицу». Этот феномен известен нам не только по фигуре корсиканца Наполеона, мы и сейчас свидетели того, что вся московская, например, элита, не «коренные москвичи», которые видят в москвичах сонных мух. Одним словом, гении рождаются в провинциях, а умирают в столицах. Именно потому, что гений сам прошел путь до центра, заплатил за него жизнью, а не получил на блюдечке с голубой каемочкой.
«Лучшие мгновения жизни нельзя поймать и сунуть в карман. Единственный способ их обессмертить — это наслаждаться ими, когда они происходят.»
Что делать с любовью, когда она доходит до этой стадии - до такого бессилия, безнадежности и безумной сосредоточенности? Нужно её чем-нибудь пришибить.
Среди древних, кажется, Тимомах любил избирать в качестве сюжетов для своих произведений наиболее сильные страсти. Знаменитыми стали его неистовствующий Аякс, его детоубийца Медея. Но из описаний, которые мы имеем о них, ясно, что он отлично умел выбирать такой момент, когда зритель не столько видит наглядно, сколько воображает высшую силу страсти; понимал также Тимомах и то, что подобный момент не должен вызывать представления о мимолетности изображаемого -- так, чтобы запечатление его в искусстве нам не нравилось. Например, Медею изобразил он не в ту минуту, когда она убивает своих детей, но за несколько минут раньше, когда материнская любовь еще борется в ней с ревностью. Мы предвидим исход этой борьбы, мы уже заранее содрогаемся при одном виде суровой Медеи, и наше воображение далеко превосходит все, что художник мог бы изобразить в эту страшную минуту. Но запечатленная в этом произведении искусства нерешительность Медеи именно потому и не оскорбляет нас, что мы скорее желаем, чтобы и в самой действительности все на этом и остановилось, чтобы борьба страстей никогда не прекращалась или по крайней мере длилась бы до тех пор, пока время и рассудок ослабят ярость и принесут победу материнским чувствам. Удачный выбор Тимомаха вызвал многочисленные похвалы и поставил его гораздо выше другого, неизвестного художника, который был настолько неосмотрителен, что показал зрителям Медею на высшей ступени неистовства и, таким образом, придал этому быстро преходящему моменту продолжительность, против которой восстает человеческая природа. Поэт, упрекающий его за это, очень остроумно говорит, обращаясь к самому изображению Медеи: "Неужели ты постоянно жаждешь крови своих детей? Неужели беспрерывно стоят пред тобою новый Язон и новая Креуза и неустанно разжигают твою злобу? Так пропади же ты и в картине!" -- добавляет он, полный горечи.
Один–єдиний ангел, який заховався в жінці, може виправдати перебування у ній сотні чортів.
Людям нужно предназначение, то, ради чего следует жить.
– У тебя отмычка? Откуда? – С рождения. – Лазарь отступил от двери на два шага. – Называется... таран-нога!
«Техническая интеллигенция (да и не только она), так ждавшая перемен на мифических брежневских кухнях, так восторженно встречавшая перестройку – и избитая после этого (или за это?) всеми тысячевольтными разрядами эпохи. Сорок, сорок пять лет. Самый расцвет для мужчины. Время пожинать плоды, принимать лавровые венки, пользоваться всем, что построено с молодости – пока еще не стар… И что они получили в это время? Ночные занятия частным извозом на своих некогда дефицитных “шестерках” – эти доктора наук типа Татищева?.. Удары тока отбивают какие-то зоны воли в мозгу. Чего теперь удивляться, что они так испуганно, почти панически хвалят то, что в телевизоре называют “стабильностью”? Видят же, что все вокруг и так валится, и нет, твердят, как заклинание, про неведомое “хуже”: лишь бы не было хуже».
Мертвых нужно оставить в покое, чтобы живые могли жить своей жизнью.
– Что-то мне сегодня слишком много народу говорит «спасибо», не к добру это. Не иначе, в ближайшее время либо морду набьют, либо пристрелят где-нибудь…
Жизнь вертится как колесо, сынок, ждёшь, ждёшь и под конец, смотришь, — пришла на то же самое место.
Не это ли кроется за всеми нашими рассуждениями, в святая святых нашей политики? Во всех наших неудачах виноваты не столько люди, сколько климат; не столько члены сообщества, сколько сама среда, и особенно та, в которой обретались мы сами; именно сегодня и именно эту среду и следовало винить более всего.
О чем им было говорить? Они любили друг друга.
О чем им было думать? Они видели друг друга.
Чего им было желать? Они сидели рядом и держались за руки.
Валери, окруженная знакомыми лицами, чувствовала себя бесконечно одинокой.
Если бы Вы сейчас вошли и сказали: "Я уезжаю надолго, навсегда", — или: "Мне кажется, я Вас больше не люблю", — я бы, кажется, не почувствовала ничего нового: каждый раз, когда Вы уезжаете, каждый час, когда Вас нет — Вас нет навсегда и Вы меня не любите.
— А тебе никогда не кажется, что действительно кто-то его съедает или, не знаю, объедает, что ли?
— Ты о времени?
— Да, о личном времени, которое отпущено каждому из нас. Кто-то объедает всю его мякоть, всю самую сочную плоть, а остается какая-то шелуха. Одна шелуха, шелуха событий. И только.
Бывшим мужьям следует жить в других пригородных районах. Им следует посылать детей в другие школы. Нужно придумать закон, который предотвращал бы проживание в одном районе.