– Да нет, все нормально. – Я взяла ложку и, зачерпнув мясо в подливке, через силу начала жевать.
– Никогда не понимал этого вашего женского «да нет». Оно дезориентирует и оглушает любого мужчину похлеще взрывной волны. И он, бедный, начинает судорожно вспоминать: что, когда и как сделал не так.
— Да, но только мы слишком много говорим о машинах. Почему?
— Потому что когда я вижу, как идёт с востока праворукий косяк с транзитными номерами и сияют фары, то на душе хорошо и крепко становится…»
— От чего?
— Ну, от того… что у них охотский туман в багажниках… и что есть в этом какая-то… обратная правда…
— Поэтому ты их любишь?
— Я не могу объяснить… Я, может, даже не их люблю… а ими… Я раз гнал машину из Владивостока и где-то, не доезжая до Уссурийска… В общем, ночь, трасса, а впереди идёт старый рамный «краун», «кроун», как здесь говорят, задние фонари, длинные, парные лампочки в них, и вдруг от этих фонарей меня таким… чувством Родины обдало… что я чуть не заплакал. Такая она… странная… и лежит так понятно… и я подумал, что это наша земля делает их такими… и что подальше положишь – поближе возьмёшь. И ещё, что у вас там ничего не знают о России. Вам кажется, что чем дальше от Москвы, тем жизнь слабее, и сначала действительно вроде как провал, а потом начинается совсем другое. И оно, может быть, и скудней, и голодней, но как-то святей, крепче… и вы так далеко от всего этого, не по расстоянию, конечно, а по духу, что если вдруг какой-нибудь остров сорвёт с якоря штормом и поднесёт к устью Невы, то там его не узнают.
Скромность и кротость — украшение любой женщины.
Сегодня утром Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме. Она тщетно писала ему письма о своем обожании, он же, превозмогая общественную нагрузку, молчал, заранее отказываясь от конфискации ее ласк, потому что искал женщину более благородного, активного типа. Прочитав же в газете о загруженности почты и нечеткости ее работы, он решил укрепить этот сектор социалистического строительства путем прекращения дамских писем к себе. И он написал даме последнюю итоговую открытку, складывая с себя ответственность любви:
«Где раньше стол был яств, Теперь там гроб стоит!
Козлов».
Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды
Мама, как всегда за меня переживает и лишний раз ругает себя за то, что пришлось меня в детстве оставлять с дядей. Тогда бы не было бы у меня желания возиться с железом.
...На груди четко выделялся прямоугольник, чуть шире ладони Эбигейл. Девушка осторожно провела пальцем по едва заметным зазорам.
- Это открывается?
- Да, - ответил искусственный голос.
- И там… все?
- Нет. Доступ к механизмам с другой стороны. Если снять крышку на спине, можно отсоединить крепления головы и конечностей. А здесь – только источник энергии и кристаллическая матрица памяти. Показать?
Эби передернуло от этого предложения, и она быстро-быстро замотала головой:
- Нет, не надо.
- Я хотел открыть тебе свое сердце, - сказал Джек.
Это могло быть шуткой, несмешной и недоброй, если бы только он умел шутить.
- Скажите тоже, пьёт. Запомните, благородные мужчины дегустируют напитки вне зависимости от количества.
Ты хочешь чего-то лучшего. Так возьми жизнь в свои руки — и вперед!
Этот веселый ловкач с черной как смоль бородой, этот шумливый кутила с горячей гасконской кровью, румянившей его лицо, думал о том, что светские женщины отнюдь не отличаются добротой, а когда они осмеливаются обнажить свою душу, получается малопривлекательная картина! Даже любовницы его товарищей, продавщицы из лавчонок, и те никогда не разрешили бы себе большей откровенности.
Для безумцев и слепцов время течет иначе.
И теперь каждая часть наших тел соприкасается: плечи, локти, бедра – все, вплоть до ступней.
Я чувствую его мельчайшее движение.
– Ты меня убиваешь, – выдыхает он.
– Прости. – Я отстраняюсь, но он хватает меня за локоть и разворачивает к себе лицом. Теперь мы стоим вплотную друг к другу. У меня перехватывает дыхание, его тепло обволакивает меня. Он прижимает меня к столешнице. Его ладонь скользит мне на поясницу, и кажется, будто она насквозь прожигает мою кофту.
Я стараюсь сосредоточиться на воротнике его футболки.
– Кайман?
– Да?
– Ты выглядишь напуганной. Ты меня боишься?
– Больше, чем чего-либо.
– Почему?
– Потому что я не прихватила с собой мятных конфеток.
– А теперь правду…
– Потому что я боюсь, что игра закончится, когда ты меня поймаешь – Не могу поверить, что озвучила то, в чем даже самой себе не признавалась. Но он вытащил это из меня. Как всегда.
Он проводит пальцем по моей скуле. Мое сердце бешено бьется о грудную клетку, а нервное напряжение от его прикосновения разливается по всему телу.
– Не знал, что мы играем, – говорит он.
Я улыбаюсь. Именно это – слово в слово – он сказал во время нашей второй встречи. Я встречаюсь с ним взглядом, и – как будто он только этого и ждал – его губы накрывают мои, и в этот момент я ощущаю покалывание. Он нежно целует меня, его губы такие же теплые, как и ладони.
- Ты мне больше никогда не поверишь, да?
- Я больше никому не поверю.
-Жизнь большинства людей не похожа на приключения Индианы Джонса.
- Но между приключениями и бессмысленным существованием должно быть что-то среднее.
"В средневековом искусстве внешность человека отражает состояние его души: благочестивые прекрасны, злодеи уродливы. Девятнадцатый век научил нас, что это чепуха. Но даже самый незначительный опыт учит, что доля правды тут всё-таки есть".
Но в сердце моем была зима, и я искал дверь в Лето.
Но что толку сейчас терзаться, если прошлого не вернуть? Оно неизменно...
Можно сколько угодно бежать, но убежать от себя всё равно не удастся
По-моему, берлинцы добрее парижан, общительнее лондонцев, а жизнью они наслаждаются куда больше ньюйоркцев.
Удовольствие, с которым после вежливого приветствия лорд шед Хашшер принялся рассматривать декольте ночной сорочки, весьма льстило, но в то же время несколько нервировало.
- Хотел пригласить тебя на прогулку.
Возникло желание спросить: «Мою грудь?»
Ее уже укусила зеленоглазая жаба – зависть.
только примешь решение жить на всю катушку, возможности так и сыплются со всех сторон.
Если знаешь, как правильно поставить вопрос, человек на другом конце телефонной линии расскажет тебе все, что ты хочешь узнать. И даже больше.
Хортим, не мигая, следил за Фасольдом, хрустнувшим шеей. Только хоть слово скажи, только попробуй — но воевода сплюнул под ноги и ушел, подхватив топор со стола.
Оказывается, Том, быть богатым вовсе не такое весёлое дело. Богатство — тоска и забота, тоска и забота…