Это был большой округлый "сад в саду". Розарий сделали наподобие лабиринта, а в сердцевине расположили фонтан Светлых богов. Все они, стоя на постаменте плечом к плечу, держали в руках по кувшину, а возвышавшаяся над ними Праматерь Парьяла раскинула руки. Фонтан был глубокий, с широкими бортами. В дневное время возле него всегда царила особенная прохлада, а в ночное — особенная тишина. К нему Дуан и направился, осторожно, чтобы не порвать одежду, двигаясь вдоль плетеных, увитых розами лабиринтовых стен.
Чтобы стало лучше, нужно пережить худшее.
Дома покрылись морщинами трещин, лица - трещинами морщин.
- Сам виноват,- последовал ответ.- Нечего на зеркало пенять, коли задом стоишь!
Красота - это нескончаемая война с собственным уродством, любое перемирие в которой означает поражение.
– Это у тебя, наверное, клаустрофобия, – рассудил он. – А у нас, наоборот, все мечтают за вашу стену попасть. Хотя бы одним глазком поглядеть.
– Зачем? – насторожился Павлик, которого, как и всех жителей, с детства учили быть начеку, потому что в город стремятся проникнуть шпионы и диверсанты.
– У вас же там коммунизм, – ответил паренек простодушно. На лазутчика он никак не походил, хотя, может быть, именно такие непохожие, лопоухие и были настоящими диверсантами.
– А у вас? – спросил Павлик.
– А у нас очереди за молоком. Говорят, мы потому и голодаем, что вы хорошо живете.
– А у нас – наоборот, – частично разоружился перед земляком Непомилуев. – Что мы всех защищаем и когда начнется война, то самыми первыми погибнем, но ответить успеем, а вы за нас дальше жить будете.
– И то, наверное, правда, и это, – заключил паренек философски.
Эта страшная смута порождала самые невероятные комбинации ряженых. Пытаясь спастись, люди переодевались в других людей - и тем самым выдавали себя с головой. Это были плохие актеры в разрушенном театре, в котором зрители часто исполняли роль не судей, а палачей. Немыслимые крестьяне, грузчики, в которых за версту можно было разглядеть белых офицеров, прачки и доярки, разговаривающие по-французски, крестьянки с черными от земли пальцами, выдававшие себя за белых графинь, - этот мир ряженых был страшен, как отражение кривого зеркала, в котором очень боишься увидеть правду. И в то же время видишь эту правду - лучше всего остального.
"Сила в правде", помнишь? И противник чувствует силу. Любая война выигрывается сначала психологически.
Свой праздник букваря я хорошо помню. Надо было дома сделать корону из картона на голову. Мне досталась буква «К». Делать должна была мама. Маме корона никак не давалась. Буква «К» была похожа на что угодно, только не на букву. А я хотела красивую, яркую. А мама мне сделала кривенькую, косенькую и зеленую – другой краски в доме не нашлось.
А еще нужно было выучить любой детский стих. Маме было неинтересно учить про первую учительницу или первую книжку. Поэтому она выучила со мной Есенина «Дай, Джим, на счастье лапу мне». Я прочитала стих, поправляя корону, которую мама закрепила мне на голове с помощью канцелярской скрепки, а в конце залаяла и завыла на луну, как Джим. Хлопала мне только моя мама. Собственно, это ее была идея – полаять в конце. Чтобы добавить драматизма. Поскольку все сидели с застывшими улыбками и молчали, я решила, что выступление не закончено и надо заполнить паузу. «Есенин пил и гулял, – громко сказала я, – у него было много женщин. Без этого стихов не напишешь. Одна из них – балерина Дункан – умерла. Ее шарф попал под колесо кареты, и она задохнулась. Это стихотворение про собаку. Некоторые люди любят собак больше, чем людей. Их можно понять. Люди – сволочи». Я поклонилась, потеряв корону, и медленным шагом спустилась с лестницы. Про Дункан и людей-сволочей мне мама рассказала. Так, для общего развития.
Самодисциплина - это не издевательство над собой. Это повышение своих стандартов ради высоких целей.
...у каждого свои проблемы. У кого-то хлеб чёрствый, а у кого-то брильянты мелкие.
Перемены всегда пугают. Особенно тех, кто до того не видел перемен к лучшему.
У каждого свой срок и час!
Я скосила глаза на Эрилива, отчаянно призывая его на помощь, но он только улыбнулся уголками губ и сделал легкое движение руками, словно разводя их в стороны
С этой жизнью трудно справиться в одиночку. Некоторые сворачивают на окольные тропки, и им требуется помощь, чтобы вернуться на правильную дорогу. Другие хотят совсем сойти с дороги – и я помогаю в этом.
Путешествия – удивительная, целительная сила. Когда вокруг столько нового и интересного, что хочется увидеть, узнать, прочувствовать, уже просто не остаётся ни времени, ни сил на то, чтобы думать о прошлом, тосковать о былом.
Что-то есть в татуированных парнях, носящих красивые наручные часы, что мне очень нравится.
С отцовскими лакеями я не знакомлюсь.
- Да, мужчины и женщины мечтают по-разному. - А если все их мечты сложить, то и получится жизнь.
"...Только враги говорят друг другу правду. Друзья, запутавшись в паутине взаимного долга, врут бесконечно..."
Если цель кажется желанной, но недостижимой – это Мечта. Чтобы Мечта осуществилась, нужно к ней приблизиться. Разбей путь на небольшие этапы и преодолевай один этап за другим. Так и силы сохранишь, и самоуважение не потеряешь, и опыт получишь.
Истина мучительна, изменения мучительны. Это даже хорошо, в этом есть своя красота. Но нет ничего мучительнее, чем застрять там, где тебе не место.
У всех людей есть причал. У всех на земле должно быть место, где можно остаться навсегда. Одинокое, может быть, неуютное, заброшенное. Но пока оно есть на свете, есть и осознание, что все не зря.
— А кто это у нас такой красивый? — погладила пса по груди и потянулась почесать за ушком. Стремянки ни у кого нет случайно? — Кто такой ласковый? А у кого такая шёрстка гладкая? Ты мой патиссончик. Баклажанчик мой ненаглядный. Кабачок мой упитанный!..
— Ты не обижайся на него. Он не со зла выдумывает – сам верит в то, что говорит. Он вообще-то безобидный, недолюбленный только, оттого и все беды. Так уж получилось, некому его любить.
— А вы? – через силу выдавил Матвей. Грудь сдавила непонятная ноющая боль, а в горле плотно засел горький ком. – У него же есть вы. Вы его любите.
— Ну, значит, ему этого мало, – сказала Лана и вышла из кухни.
Матвей неподвижно лежал на спине и старался дышать как можно тише. Он смотрел на решетку верхнего яруса, где едва слышно сопел Ватрушкин, но ничего не видел. Перед глазами все дрожало и двоилось. Слезы стекали по вискам, закатывались в уши и холодили волосы на затылке.
Впервые ему было так больно не за себя, а за кого-то другого. И эта незнакомая, чужая боль терзала почему-то сильнее, чем своя.