Вот бы рассказать кому-нибудь!.. Только некому, а тем, кому можно рассказать, нельзя ничего рассказывать!
– Если время перенесут, повесят объявление. Ты явишься в институт и все узнаешь.
– Бабушка, сейчас так никто не делает! Не де-ла-ет ник-то! Все узнают новости в инете!..
– Бог в помощь, – ответствовала бабушка, не дрогнув. – Поставь лейку под навес, прими душ, переоденься и за стол. У тебя мало времени. Разумеется, я в маразме, но время испытаний помню без всякого телефона. Оно назначено на три.
…Они ничего не понимают, ни бабка, ни мать! Ничегошеньки!.. Конечно, они совсем старые – матери в этом году стукнуло сорок, рехнуться можно, а бабке вообще никто не знает сколько, может, даже шестьдесят.
В этой группе все самые клевые чуваки с абитуры, и все ненавидят блатных! Ну, тех, о которых известно, что они уже заранее поступили, всякие дочки-сыночки! Настя, разумеется, блатных тоже ненавидела – от зависти.
– Я правда с приветом, – извинилась она. – Это всем известно.
– Раньше я не знал.
– Я весь день угробил на ерунду, – продолжал Герман, распаляясь, – которая не имеет ко мне никакого отношения! Можно подумать, мне делать нечего!
– С нами всегда так, – отозвалась Тонечка. – На нас нужно тратить время, мы выпиваем, помираем! Ужас один.
Он не понял.
– С кем, с вами?..
– С людьми, – пояснила Тонечка.
– И вот удивительно, – продолжала Марина Тимофеевна. – Все говорят, что время лечит! Что все проходит, раны заживают, обиды забываются! Почему у меня ничего не заживает и не забывается?.. Я бы и рада забыть, но не выходит ничего, я все равно помню! И помню самое ненужное, самое скверное! Как вы думаете, почему?
– Может, забываются пустяковые обиды? И заживают легкие раны?
– А тяжелые? – требовательно спросила Марина. – С ними нужно жить до конца?
– Нет, а что? – наконец пробормотала Джессика. Щеки у нее были пунцовые, глаз она не поднимала. – Я собак боюсь. Они страшные.
– Это твое дело, – отрезала Марина Тимофеевна. – Ты можешь бояться кого угодно – собак или привидений. Главное, чтоб твои страхи не доставляли окружающим беспокойства.
– Ну, – сказал Липницкий, которому нравилось с ней разговаривать, – выросло «непоротое поколение». Их не пороли, это хорошо, Марина.
Марина Тимофеевна ловко переворачивала котлеты. Пахло упоительно.
– Видите ли в чем дело. Должно быть, для кого-то это и хорошо – хотя бы для тех, кто не нуждается в порке и без нее все понимает. А что делать тем, кто не понимает? Кто не умеет считаться с окружающими, не знает, что нельзя воровать, ломать, портить, убивать? Если вовремя выпороть, они начинают понимать и бояться, а если нет? Они погибнут! И это, вы считаете, правильно?
– Ну, или погибнут, или станут хозяевами мира.
– Нет, не станут, Андрей. Хозяевами становятся ловкие и умные люди, как раз точно знающие, что можно, а что нельзя.
– Свободный человек всегда лучше раба знает, что можно, а что нельзя. Рабу ничего нельзя.
– Или все можно, – подхватила Марина, – потому что он не в состоянии додуматься до последствий. И осознать их не может.
…Почему она всегда и всех слушается? Ну вот – всех и всегда! Еще не было ни одного человека, которому бы не захотелось поучить ее, как следует: пить, есть, любить, растить ребенка, работать, худеть! А Тонечка, знай, указания выполняет! Все боится подвести – ведь если люди говорят ей, как правильно, значит, она явно делает что-то не так!..
А они знают, как именно нужно.
– Ты еще не осознал масштабов явления, – сказала Тонечка и опять принялась писать, но быстро остановилась. – А это прямо явление! Смотри. Она вся сделана, и все у нее напоказ – нос, щеки, губы, груди. Много операций! Весь этот апгрейд нужен, чтоб ее хотели мужчины, подлецы и шовинисты. Сексуально озабоченные. У нее карьера, ей дорого время, она ничего не делает бесплатно, о чем нам объявляет совершенно без всякого трепета. Покойный Василий Филиппов, ее любовник, снял ее всего лишь в одной роли, а должен был, допустим, в десяти. И она потеряла время! А у нее все расписано. Брак через семь лет. Заметь, не лет через семь, а конкретно – через семь лет. Она прямо сверхчеловек. Продукт новой эпохи.
– Да ладно.
– Не ладно. Мужчины подлецы, но они должны. Позвал на разговор – давай роль. Захотел утех, сели ее в свою квартиру, у нее нельзя, потому что она любит порядок. Далеко пойдет девушка, вот увидишь.
– В последнее время что-то трудно мне живется, – пожаловалась Тонечка. – Невозможно просто.
– Я знаю, – сказала Марина. – Вот поверь мне. Нужно еще постараться, еще немного, и все наладится. Наладится, Тонечка! Я точно знаю. Не бывает усилий, которые пропали бы совсем даром.
– Да? – спросила Тонечка. – Ты уверена?
– Я знаю.
Если не научишься шутить лучше, то я сделаю вид, что с тобой не знакома.
Какой смысл в этом дурацком сердце, если я даже не могу быть полноценно живой.
Потому что Тень Мары - это Морок. Твоя же личная Тень - это я, маленькая Мара.
– Но у любого есть тень, а у Мар она особенная.
- Кто-то из наемников напал на тебя с ножницами? - спокойно спрашиваю я. ... - Первенство за остроумие уходит тебе. Мой брат спросил что-то похожее, но только про мыло.
- Я ждал ... года, так что не смей больше притворяться мёртвой. - Я и есть мёртвая, дурень, - фыркаю я. - Твой юмор только могила исправит. Ой... ты же только что оттуда! - он скалится в улыбке, чувствуя, что победил, а я смеюсь от тупости этой шутки.
Гундяевщина взрастила целый сонм священников-убийц и растлителей. Ложь отправила Правду в нахренпшёл, а культ на- слаждения жизнью у священства – возведен в канон. Даже аццкие бесы слегка прихренели от всех этих дел и начали с опаской думать, что дьявол вскоре их уволит за ненадобностью.
Нет ничего бесполезней, чем доносить миру о своей гениальности, из своих собственных уст. Время, как премьер-министр Бога, – лишь ехидно ухмыляется в данном случае. Ну, и флаг ему, значит... Аминь.
— Дети, — поморщился Розвелл. — У меня их с десяток. И ни одного мальчика!
— А кто тогда? — изумился Чарли.
В конце концов, он же нормальный мужчина, отчего не поцеловать покойницу?
Кристина встала на обе ноги и, закусив губу, одну за другой расстегнула все пуговицы на его рубашке с одной попытки. Провела руками по его плечам, по груди, по ребрам.
— Я молодец, — похвасталась она.
— Посмотрим, как ты справишься с застежкой брюк.
— О.
Присев на корточки, она положила руку на ширинку, прожигая Марка сквозь ткань.
— Никак, — сообщила она и подула на молнию. — Сим-сим?
Никто не может прожить жизнь и не быть ни разу ни в чем не виноватым, особенно перед близкими. Когда мы чувствуем себя виноватыми, то просим прощения и пытаемся исправить ситуацию.
— Я оставлю ребенка.
— То есть ты хочешь сказать, что какой-то ребенок тебе дороже любимого человека?!
Маша молчала. Оказывается, можно прожить с мужчиной почти три года и так ничего о нем не узнать…