– Джей, нет света без тени. – Что? – Это означает… что даже в самый худший момент твоей жизни может появиться что-то поистине великолепное.
Любой женщине требуется лесть – в разумных дозах, конечно. С ней, как с пудрой, главное – не переборщить.
— Лада! Третий кусок сахара в чай! Углеводы!
— В жопу углеводы!
— Они там и окажутся
«О домашний, самопечный хлеб!
Пшеничная коврига, вынутая из русской печи, покрыта золотистой коркой, в пористом изломе живет захватывающий, сладкий запах; коврига такая нежная, пышная, что представляется дышащей; ломоть лежит на ладони, вздрагивая. Свежий пшеничный хлеб пахнет жизнью, все есть в этом запахе — бражная винность, осенняя прозрачность, блеск жирного чернозема, летний зной, луговая свежесть. Бедные городские «люди, не знающие, что такое свежий пшеничный хлеб из русской печки! Что едите вы? Разве это еда — хлеб-кирпич! Неужели не понимаете вы прелесть ковриги, имеющей форму земли, луны, солнца; разве неведомо вам, что природа не терпит параллелепипеды, их острые углы, их унылую законченность? Хлеб должен походить на солнце, бедные городские люди! Как изменится ваше настроение, когда на стол ляжет круглая, духмяная коврига настоящего пшеничного хлеба. Вы загрустите, бедные городские люди, если поймете, что никогда не ели настоящего деревенского хлеба, похожего на солнце. Так сделайте себя счастливыми — приезжайте в Сосновку.»
Раз уж имела наглость заявиться в дом к человеку посреди ночи, имей мужество изложить своё дело и наглей до конца.
Моя мама постоянно твердила мне в детстве, что простота хуже воровства. Я запомнила и пыталась лишний раз народ своим поведением не шокировать. Увы, получалось не всегда
– Наберись терпения, – так же тихо посоветовал южанин. – Не думай о боли. Думай о тех, кто тебе дорог. О тех, кому дорог ты. И тех, кому будет очень плохо, если ты по глупости своей не сумеешь выжить. Я не говорю, что нужно сжаться и позволить им творить всё, что душе угодно. Не говорю, что надо стать куском дерьма и сухой грязью на подошвах Зега. Просто сейчас у нас нет выбора. Будет самоубийством бороться с ними на их условиях.
– Но нас больше, чем их! – зло сверкнул глазами юноша.
– Да. Но ты посмотри на тех, кто сидит вокруг: где огонь в глазах? Где гордость? Или воля к победе? И что они могут сделать, сидя на цепи?
нельзя полагаться на тех, кто привык к независимости и не за что не нес ответственности.
Женщины вообще дивные создания, милая племянница, — его величество предложил мне руку, и я не посмела ему отказать. — Они легко подстраиваются под все, что угодно. И не успеваешь глазом моргнуть, как они уже направляют и тебя в нужное им русло.
Как только она осмелилась остановиться и оглянуться, события прошлого перестали преследовать ее по пятам, как было все эти годы.
За трагедией самоубийства скрывается, в действительности, не отчаяние или непостижимая тайна, а простой эгоизм. Девушки взяли на себя решение, которое лучше было предоставить Господу Богу. Закалившись в своих горестях, они стали чересчур сильны, чтобы жить среди нас, слишком замкнулись в себе, слишком напрягали глаза, пытаясь постичь свои призрачные видения, чтобы разглядеть реальный мир. Уйдя, они оставили за собой не жизнь, которая так или иначе преодолевает смерть, а просто незатейливый ряд обыденных фактов: тиканье настенных часов, полуденный полумрак в комнате и беспощадность юной девушки, думающей только о себе. Мозг ее, оставаясь равнодушным созерцателем, не принимает многообразия окружающей жизни, но лихорадочно вспыхивает в отдельных критических точках, вновь и вновь переживая полученные обиды и хороня потерянные мечты.
Быть злым и уметь стрелять — это одно, а уметь воевать — совсем другое.
Жажда обладать тем, кому не можешь дать ничего, изнашивает сердце.
Если бы я интересовался, о чем думают всякие болваны, у меня не хватило бы времени на то, о чем думают умные люди.
Моя мама, Грэйди, говорит, что для того, чтобы благородный монир предложил руку и сердце, мона должна быть добродетельна и иметь достойное приданое.
– Научи же меня, старец великий, как мне себя исправлять, если на то будет божия воля, что я хоть на малое время останусь один? Силой своею я был горд, но на сем вразумлен, и на нее больше я не надеюсь…
– Да, был могуч ты и силен, а и к тебе приблизится час, когда не сам препояшешься, а другой тебя препояшет, – ответил Савелий.
– А разум мой еще силы моей ненадежней, потому что я, знаете, всегда в рассуждении сбивчив.
– На сердце свое надейся, оно у тебя бьется верно.
– А что ж я взговорю, если где надобно слово? Ведь сердце мое бессловесно.
– Слушай его, и что в нем простонет, про то говори, а с сорной земли сигающих на тебя блох отрясай!
Шлёпнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самый трусливый и легкий выход из положения. Трудно жить - шлёпайся. А ты попробовал эту жизнь победить? Ты всё сделал, чтобы вырваться из железного кольца? А ты забыл, как под Новоград-Волынском семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему? Спрячь револьвер и никому никогда об этом не рассказывай! Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной.
Я лучше умру на собственных условиях, чем стану жить по их правилам.
Странен человек! Чем счастье ее было полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее.
<…> жизнь у человека короткая или долгая, смотря по тому, как он ее проживает.
Так уж у темных было заведено: если что натворил – ни в коем случае не сознаваться. Даже тому, кому, в общем‑то, все равно. Даже если с поличным застукали. Пакостно улыбаться и все отрицать!
— Я мечтала сделать карьеру!
— Хочешь, поместье куплю?
На голову его надень!
— Мне нужна Академия.
— Цветочек, я не могу купить тебе Академию. Она принадлежит императору.
Надо было что-то предпринимать, но силы стремительно утекали. Хотелось просто лечь на дорогу, закрыть глаза и перестать существовать.
Свобода – это явление духовное. Кто ею обладает, у того никто и никогда ее не отнимет.
Мотайте на ус, свободные отношения — это чёртов капкан. Попадёте в него, и он переломает вам все косточки.