... приворотным зельем невозможно вызвать в человеке настоящую любовь. Сердце, моя дорогая, зачастую намного зорче глаз. И только ему по силам раскусить любой обман. Это тоже своего рода магия.
Нам не просто напоминают о том, как страшна железная хватка столицы – нас вынуждают публично этому радоваться.
Есть дороги, которые нужно пройти в одиночку
Обычно люди сильнее стараются избегать страданий, чем обрести удовольствие.
Все мы совершаем ошибки, особенно в молодости.
Мы всегда пытаемся перенести нашу боль в её физическое воплощение, и всё лишь ради того, чтобы не страдать ещё сильнее внутри себя. Выплеснуть эмоции проще, чем пережить их и принять внутреннюю истерию с пониманием и мудростью.
Какое-то время они занимались договором, а я размышляла над странным отношением этого инора к собственной жене – как к чему-то неразумному, являющемуся частью обстановки. Можно, конечно, поменять кресло, но оно удобное и почти новое. Вот только пружину заменить.
— Господи, что за глупый мальчишка, — вздохнула Таня с откровенной насмешкой, чего раньше себе не позволяла. — Я не знала, что ты такой трус.
Роджер покраснел до корней волос.
— Оставь меня, — коротко бросил он.
Таня кивнула:
— Да, и кофе я тоже, пожалуй, оставлю. Его невозможно пить, он такой слабый.
— Да, как и я.
Ченка была под стать отцу: трудолюбивая, настойчивая, честная, добрая и по-детски наивная и доверчивая. Как и подобает женщине – тем более молодой матери, она одновременно выполняла сразу несколько дел. Находясь в чуме, готовила обед, тут же шила дочери маленькую дошку, теребила на подсыпку труху, колола дрова, топила снег и услужливо выполняла просьбы Егора. Всё это девушка делала быстро, как бы заученно, с улыбкой, как будто работа была для неё не бременем сложившихся обстоятельств, а некоторым праздником в кругу своих сверстников. Егор поражался её энергии, ловкости рук, выносливости и, наконец, терпению. Ченка – что таёжный родник, такая же живая, свежая, чистая. Для старателя это было удивительно, невероятно. Может быть, в другое время он бы не поверил рассказам людей о жизни тунгусов в тайге. Но как можно не верить своим глазам?
Люд верит в бога – хорошо. Почнет верить в древо – тоже хорошо. Внял? Люду надобна вера, которая бы держала его в узде.
— Ударим по голове кочергой, чтобы все забыл? – предложил Картер.
— Мы же воспитанные люди, у всех высшее образование, а у меня даже магическое, – презрительно скривила я губы. – Давайте завяжем ему мешок на голове и просто зароем на семейном кладбище.
Всякий разведчик, который не в кабинетах, который в поле, проходит через кровь невинных жертв.
Кто то, кто помельче, кому назначено взрывать мосты, и минировать дороги, и брать «языков» в тылу врага, ликвидирует случайных свидетелей, которые заметили диверсионный отряд на марше. А уж кто это будет – бабушка, отправившаяся в лес по грибы ягоды, или ее внучка, собиравшая хворост, – никто знать не может. Это как повезет. Той бабушке или внучке.
А кто рангом повыше, тот, не исключено, для внедрения во вражий разведцентр сдаст полицаям своих товарищей по отряду. Друзей своих! Потому что так было задумано – что сдаст и тем выслужится. И те, кто с ним обучались в разведшколе, и летели на самолете, и прыгали с парашютом, и пробирались по лесным дебрям, с кем он из одного котелка ел, знать не знали, и даже предположить не могли, что назначены «пушечным мясом» и изначально вписаны в легенду как жертвы «предателя». И дай бог, чтобы того «предателя» для проверки не заставили пытать своих сотоварищей, вырывая им ногти и расстреливая подле тюремной стенки. Потому что и такое случалось, и нужно было, глядя в лицо своим жертвам, друзьям своим, резать их и жечь, и усмехаться, и заискивать на их глазах перед врагом. И ни единым жестом или взглядом или хотя бы единой слезинкой не выдать себя…
Такая работа.
А кто то, уже из резидентов, возможно, не будет расстреливать лично сам, но сдаст ценную информацию и враг отбомбится по секретному объекту или воинской части, где погибнут, может быть, сотни людей. Но после этого ему поверят, и продвинут, и допустят… и имея доступ к святая святых, он будет сливать ценную информацию, которая спасет тысячи людей, а может быть, всю страну. И тогда те первичные жертвы будут оправданы. И будут списаны как неизбежные потери.
Так. К сожалению – только так. И никак иначе! Потому что разведка – это не благородные поступки романтиков плаща и кинжала, а оправданная жестокость. Оправданная будущими победами! Так что выбирать не приходится.
Мы — страна заводов по производству иллюзий! Те — про железную руку и имперское братство народов, мы — о чем-то своем, тоже бывшем. А я бы очень хотел отделаться от прошлого. Но это значит отделаться от самого себя. И это, кажется, немного смертельно.
Но есть нечто высшее, чем доказательство; есть великая, вечная вера в доброту женщины, в ее стойкость перед соблазном, в ее верность даже при наличии предлагаемых сокровищ.
Разве можно отбросить чувства, если познаешь мир через них?
Будьте осторожны в выборе того, за кем последуете во мрак.
Тот, кто способен чувствовать, знает: можно наслаждаться, даже если ты не прикасаешься к тому, кого любишь.
И вот почти в полном молчании мы ходили по городу. Прелесть этих прогулок заключалась в том, что, куда бы мы сначала ни пошли, мы неизменно, так или иначе, оказывались на птичьем рынке. С нами происходило почти то же самое, что с Алисой в саду Зазеркалья: как бы решительно мы ни шагали в противоположном направлении, все равно в два счета попадали на маленькую площадь, где на прилавках громоздились клетки из ивовых прутьев и воздух звенел от пения птиц.
А у нас с адептами была история прямо как у героев эпоса: лучницы Каплан и вождя орков Ильича.
Проводив взглядом Верховного судью, я со вздохом притянула к себе ранее отвергнутый горшочек с жульеном и принялась с удовольствием ужинать.
– И тебе не стыдно? – скорее констатировал, нежели спросил Андре.
– Ни капли, – абсолютно искренне призналась я.
– И ты ведь не беременна? – помолчав, уточнил Травесси.
– Нет, – вновь честно ответила я, опровергая утверждение о своей лживой натуре.
– Тогда для чего ты ему спектакль устраиваешь и нервы на крепость проверяешь?
– А почему бы и нет? У меня на это есть все права и основания. На моих нервах Верховный судья не одну симфонию сыграл, так что теперь инструмент в моих руках. Вот я и хочу оценить сладость этой мести.
– Тебя абсолютно правильно называют Карой, ты действительно наказание, – Андре покачал головой.
Какой смысл ревновать того, кто тебе не принадлежит и по всем законам мироздания принадлежать ну никак не может?
Людей-то, говорят, не хватает из-за плохой рождаемости, хотя в метро не протолкнуться.
А тот день, когда королю удастся решить все проблемы, будет записан в истории как день гибели всего человечества — просто потому, что пока существовало оно, существовали и проблемы.
Настоящий дом находится там, где стоят твои книги.
Да, жизнь порой мешает нам читать.