Нам нравится, когда есть кто-то, точно знающий, что нужно делать.
Это письмо я пишу не чернилами, а своей беспомощностью.Что труднее всего понять в депрессии: ты практически не подаешь вида. Улыбаешься, однако это всего лишь маска. Смеешься, однако это лишь звук. Любишь. Однако это внезапно превращается в пустое слово.Я боюсь разучиться видеть разницу. Боюсь рано или поздно почувствовать радость, хотя для тебя это будет просто оболочка.
Всякой женщине знаком страх перед темнотой, страх, что за тобой следят, страх от которого сердце - бедное обезумевшее сердце - прыгает в груди, как перепуганный кролик. Беги не беги, всё равно догонят, и сердце это чувствует.
— Или вы так и спите постоянно, сидя?
— Я? — он непритворно удивился. — Зачем мне так спать?
— Вы король. Должны чем-то отличаться от простых смертных, — пожала я плечами.
— Идиотизмом? — уточнил он.
Мы как человеческие существа разрываемся пополам фундаментальным конфликтом – между нашей глубоко укоренившейся склонностью лгать себе и другим и желанием думать о себе как о хороших и честных людях.
«Ехал дедушка в санях
Рыжий, конопатый,
Пел частушки про любовь
И махал лопатой!»
Теперь каждая последующая жертва становилась для него ещё более безликой, чем предыдущая, превращаясь лишь в зарубку на очередном дереве глухой тайги его судьбы
— Садитесь, угощайтесь. До нашей поездки еще долго.
— Тебя отец-то отпустит? — весело поинтересовался Торен, усаживаясь за стол, на который слуга выложил привезенный чай с угощениями. — В десять вечера.
— Отпустит, — без тени сомнения отозвалась Фелона. — Он мне доверяет. А уж когда я ему скажу, что собираюсь найти убийцу, он еще и гордиться будет.
Вот Кафка пишет: «Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое» [20], – вы не говорите: «Нет, не превратился, Франц», – и не швыряете книгу в стену. Вы добавляете к своей тележке ВПЗ «невозможное происшествие: человек превратился в таракана», и для вас начинается период «поживем, увидим».
Как гласила одна восточная мудрость, всех друзей можно разделить на три категории: одним можно доверить деньги, другим жену (или сестру в моём случае), с третьими спрятать труп. И лишь тот друг, кто подпадал под все три категории, считался самым-самым надёжным и верным, и такой у человека мог быть только один.
Воспоминания, которые я ценю больше всего, остаются такими же яркими, какими были.
Подумать только, есть глупцы, которые ищут утешения в искусстве. Вроде
моей тетки Бижуа: "Прелюдии Шопена так поддержали меня, когда умер твой
дядя". И концертные залы ломятся от униженных и оскорбленных, которые,
закрыв глаза, тщатся превратить свои бледные лица в звукоулавливающие
антенны. Они воображают, будто пойманные звуки струятся в них, сладкие и
питательные, и страдания преобразуются в музыку, вроде страданий молодого
Вертера; они думают, что красота им соболезнует. Кретины.
Мужу подобает гордиться собственной силой, не проявляя при этом высокомерия к тем, кто слабее его.
Если ты разгадал замысел конкурента, преимущество на твоей стороне
С нами Бог, снами солнце и с нами дождь,
зарядивший снайперскую винтовку.
Это поле - рожь, а за рощей - ложь,
а за ложью ружья наизготовку.
Это поле - ржавчина старых битв.
Что посеет ветер степей разъятых?
Террикон лежит, словно мёртвый кит,
облака плывут, облака из ваты.
Золочёный гулкий степной закат,
уплывает солнце за край планеты.
Кто во всём случившимся виноват?
Кто спасёт распятую землю эту?
Правду не говорят в гневе. Правду говорят – если вообще ее говорят – с любовью.
Я его забыл. Ему пришлось умереть, чтобы я вспомнил.
Сколько ни строй из себя умудренного опытом, ни делай вид, что разобрался в жизни, — она все равно кончается.
- Хьюстон, у нас проблемы! - громко сообщила я своему отражению и тяжело вздохнула.
ну вот как так вышло, что вместо среднестатистического, а лучше - вообще страшненького старого коротышки в качестве жениха мне подсунули невероятно красивую и сексуальную особь мужского пола? Где это видано, чтобы и умный, и хитрый, и сильный, и красивый?
- Нет в жизни справедливости! - пришла я к выводу и ещё раз придирчиво оглядела себя в зеркале.
Если он мне не поверит, то не поверит никто.
И какими в действительности были типичные продукты умственной деятельности ученых и псевдоученых двадцатого века? Антропология, психоанализ – буйство вымысла. Используя лучшие методы повествования, а также все уловки священников, Фрейд предъявил претензии к достоверности науки, хотя и не обвинил в фальсификации. А как насчет бихевиористов и социологов двадцатых годов двадцатого века? Словно армия Бальзаков в белых халатах, они взяли приступом университетские факультеты и лаборатории.
Бог говорит, лишь когда Он молчит. Когда нам кажется, будто мы слышим речь Божию, это не Бог говорит с нами.
Почему любовь должна измеряться утратой?
Если мне хочется услышать, какой козлобаран мой муж, это к подругам. Те точно поддержат и не будут советовать перетерпеть.
Подумать только, сколько человеческой жизни уходит в ожидании того, чтобы горячая вода стала горячей, а холодная вода стала холодной;