Всякому псу выпадает свой день, а псу-молодцу даже два.
Подумалось: вот он, момент настоящей жизни - сидеть у порога и оберегать детский сон.
– Кроме правды есть политика. Международный престиж, добрососедские отношения, моральный климат в обществе – словом, всякие такие штуки. Открою вам тайну: оставался крохотный шанс, что дело развалится, даже после того, как я сдал пост, ибо мой заместитель тоже не хотел этого суда. Отправили бы наверх заключение, что авария произошла из-за ошибки пилотов, но в их действиях не обнаружено состава преступления. Передали бы несчастных мужиков на поруки коллектива, там у молодого вырезали бы талон, старого отправили на пенсию, да и все. И на тормозах. Но после Чернобыля такой выход стал немыслим. Представьте, советские граждане еще не отошли от шока, как узнают, что их еще и возят на ненадежных самолетах. Это что за правительство, которое допускает взрывы атомных реакторов, авиакатастрофы, столкновения поездов, зададут они вопрос, и что мы сможем ответить? Только одно – виноват стрелочник. Поэтому, Ирина Андреевна, приготовьтесь к тому, что вас заставят сделать процесс закрытым, ну а после приговора журналисты уж постараются живописать пилотов сказочными разгильдяями, а об этом несчастном шасси даже не заикнутся.– То есть люди летели себе спокойно на совершенно исправном самолете в Москву и вдруг решили, что-то культурки вдохнуть захотелось, а дай-ка мы сядем на Неве, так давно в Эрмитаже не были, что аж скулы сводит. Так что ли?– Примерно.– Но это ведь бред!
Что только человек не сует в своей единственный рот за всю жизнь (будь рот не один, может, мы были бы более разборчивы)!
В школе учат только двум полезным вещам: печатать на машинке и выступать публично.
– Понимаю ход ваших мыслей. Реутова сделала все, чтобы Залейко уволили, вот та и решила отомстить. В принципе верно, мне было очень обидно, когда пинок под зад получила, причем ни за что.
— Кажется, вы говорили, что у вас есть сестра?
Флора внутренне напряглась.
— Да.
— Вы живете с ней?
— Да. Вообще-то мы очень близки, но это тут ни при чем, — медленно сказала она.
Майкл пристально посмотрел на Флору и вдруг понял, что она думает о том же, о чем и он сам.
— Что? — тревожно спросил он.
Как и все в коктейль-баре, он себе размягчал мозги алкоголем. Это было вещество, которое вырабатывалось крошечным существом, называемым «дрожжевой грибок». Дрожжевые микроорганизмы поедали сахар и выделяли алкоголь. Они убивали себя, отравляя собственную среду своими же экскрементами.Килгор Траут однажды написал рассказик – диалог между двумя дрожжевыми грибками. Они обсуждали, что следовало бы считать целью их жизни, а сами поглощали сахар и задыхались в собственных экскрементах. И коль скоро их умственный уровень был весьма низок, они так и не узнали, что изготовляют шампанское.
Людям, которых ты любишь, говорить «нет» нельзя, во всяком случае часто. В том весь секрет. Когда же все-таки приходится, то твое «нет» должно прозвучать, как «да». Или добейся, чтобы они сами тебе сказали это «нет».
Отныне ты живешь под ужасным гнетом тишины. Но ведь ты сам хотел стать молчаливее всех?
От болезни работа — первое лекарство.
Она думала брак — это ужасно смешная штука, но приятная; он собирается меня содержать и ему это в радость. Она даже перестала тайком ему изменять.
Есть поступки, которые нельзя искупить даже раскаянием.
Мы – это мы в душе, в привычках, улыбке. Я не была аристократкой, но родилась в обеспеченной семье, в семье, которая меня любила. Это дарило и уверенность, и чувство защищённости.
в самой
середине ада и находится Рай.- Вот и я говорю: не только в госте, но и в каждом человеке следует
видеть ангела. Да!
-- Все-таки вечер не пропал зря, -- довольно сказал слепой. -- С утра,
когда мы проснулись, и до этого часа, когда мы отправляемся на покой,
все-таки произошло кое-что, приведшее мир в движение. Давайте присядем на
скамьи и послушаем. Люблю новости, даже если они и недобрые.
опять станет на свое место, вот увидите. Мир
крепок и прочны основы его. Сколько выдержит Бог, столько выдержит и мир. Не
слушайте зрячих, послушайте меня: я слеп и потому вижу намного лучше всех
вас.
Это я согрешил, что ли? Это я
пялился на чужих жен, когда они совершают омовение? Бог дал нам глаза, чтобы
мы ничего не видели, -- разве ты этого до сих пор не понял? Он чувствовал внутри себя еще слишком много грязи, чувствовал себя еще
слишком человеком
Никогда я не боялся смерти так, как этого воскрешенияСердце изнывало под тяжестью шестисот тринадцати писанных заповедей
еврейского Закона и тысяч неписаных и не могло сдвинуться с места: оно
изнывало под тяжестью "Бытия", "Левитов", "Чисел", "Судей", "Царств" и не
могло сдвинуться с места.
Содрогались основы мира, ибо содрогалось сердце человеческое.
если
несколько человек собрались за трапезой и не говорят о Боге, это все равно,
что поминки.
А потом на первых страницах газет напечатали, что Германия совершила аншлюс, и тупая физиономия Артура Зейсс-Инкварта украшала собой известие об окончательном и бесспорном падении Вены. Авраам Зингер сидел возле окна, смотрел на огромные старые деревья времен Марии Терезии, на которых еще не было листьев, и думал о том, что никто никогда не узнает это чувство и не запишет в исторических трактатах этот момент, когда он сидит возле окна, смотрит на огромные старые деревья времен Марии Терезии, а к нему шаг за шагом, аншлюс за аншлюсом, приближается смерть.
И в конце концов смерть станет модной, как шляпа-панама. Старых евреев поубивают, молодых вышлют в Африку, а Авраамова внучка получит шанс стать настоящей немкой, потому что не будет помнить, что когда-то была кем-то другим.
...все средства хороши, если они помогают сократить нескончаемо долгие осенние ночи.
Я епископ Николай, которому ты всегда молишься и с кем делишь свой завтрак; ныне я пришел тебя вознаградить. Ступай домой, причастись и приготовься, ибо нынче умрешь, как я сказал
Вообще-то глупость - вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать всё время только о себе.
Трудно верить во что-то, когда ты один и невозможно ни с кем поделиться своими мыслями.
Конечно, жизнь и работа в неизменном коллективе из восьми женщин в четырех стенах климатической станции на Крайнем Севере иногда становилась скучной и полной склок. Вспыхивали мелкие ссоры из-за того, кто слопал последнюю банку маринованной селедки или кто заснул во время ночного дежурства. И все же было удивительно легко быть вместе, вдали от всего, что мы знали прежде. Подобно муравьям, за которыми ухаживала биолог в стеклянной колонии, мы выполняли свои обязанности с присущим нам ощущением цели и благополучия.
…Вы не поверите, есть люди, которые всегда думают о деньгах.
– Лейс, согласись, мы с тобой ненормальные! – С тобой я не против сойти с ума...
- Вы не беспокойтесь! - бормотала мать. - Это святое дело… Вы подумайте - ведь и Христа не было бы, если бы его ради люди не погибали!
“Я нигде не мог укрыться от людей; их голоса проникали сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу, чтобы переломить себя, и мне казалось, что женщины, как кошки, мяукали мне вслед; кровожадные мужчины бросали на меня алчные взгляды; истомленные, бледные рабочие с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых, истекающих кровью животных; странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя, и беззаботные дети шли, болтая, как обезьянки. Если я заходил в какую-нибудь церковь, мне казалось (так сильна была моя болезнь), что и тут священник бормотал «большие мысли», точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в библиотеку, склоненные над книгами люди, казалось мне, подкарауливали добычу.”