Если друг сочтет, что должен уйти, — я отпущу его. С сожалениями, со слезой, но отпущу. Дружба — это не ошейник или цепь, это единство. А его насильно не добьешься.
ничему не удивляться, говорят, есть признак большого ума; по-моему, это в равной же мере могло бы служить и признаком большой глупости…
Нельзя человеку одному жить, особенно мужчине.
Жена должна быть другом и соратником. Уметь вразумлять, если ты поступаешь неправильно. Уметь слушать твои доводы, но не бояться привести свои.
Правда, как короткое одеяло, под которым всегда мерзнут ноги.
Стелла вяло повела рукой и судорожно зевнула. Жар, пахнущий лежалой ватой, обжимал её в горячих ладонях и утаскивал в серый туман беспамятства. Голос дочери, наплывая, на секунды разгонял удушливый морок, но жар прибывал, накатывал волнами, и смысл сказанного рассыпался вспугнутой мотыльковой стайкой.«Надо бы еды купить... Дома шаром покати...» При этих словах Стелле пригрезился катящийся на дом огромный кегельный шар с бездонными дырами для великаньих пальцев, и она вздрогнула всем телом. Её дом в опасности, нельзя поддаваться, нужно бороться!«Спи-и, вс-с-сё хорош-ш-шо, с-спи-и...» — песочно прошуршала в ушах набирающая силу лихорадка, и вялая, так и не выброшенная лиана, висящая третий день в прихожей на вешалке с шарфами, согласно кивнула бурой тупой головкой.«Тебе лучше не выходить из дома...»«Да, — успела подумать Стелла, — да. Так будет лучше для всех».
Риан!
– И должен заметить, что прогуливают в весьма сомнительной компании…
– Вы в себе сомневаетесь? – просто не смогла смолчать я.
Широкая улыбка и такое ласковое:
– Ты меня восхищаешь, родная.
Чувствую, как краснею от смущения, и в то же время так бесконечно приятно видеть, как светятся нежностью ко мне его глаза.
– Кольцо, – напомнил Риан.
— Кранк — магически выведенное живое оружие последней войны, два центнера брони, клыков и когтей с частичным иммунитетом к магии.
Тонут ведь не потому, что плавать не умеют. Тонут, когда нет сил оставаться на берегу. А берег... он уже не в моей власти.
— По марксизму всегда пятерку получал? — Всегда.
– Боже мой! – воскликнул Фламбо. – Да ведь он смеется!
– Пошли отсюда, – сказал побледневший отец Браун. – Уйдем из этого дьявольского дома и вернемся в нашу честную шлюпку.
Как-то я читала, что нельзя жить синдромом отложенной жизни, и это так. Это плохая черта, желание избежать неизбежного, того, что все равно придется делать...
Кто хочет научиться бегать - бегает. Другого способа не изобрели.
Не знаю, возможно ли вообще – после того, как некоторое время поработаешь в букинистическом магазине, – услышать, что принесли шесть коробок старых книг, и при этом не захотеть тут же в них заглянуть и узнать, что внутри.
– Это ты опасен! – фыркнула травница, помогая Айре устоять на ногах. – Не видишь, что ли: не тронет он её! И никого не тронет, если она не велит! Правда, милая?
– Да, – кивнула девушка, кинув ласковый взгляд на нежно прильнувший цветок. – Он никого не тронет. Он просто не хочет умирать... и за это нельзя осуждать, потому что на его месте любой из вас стал бы защищаться. Если его не обидят, он никого не поранит. Но сейчас его надо вернуть в Оранжерею – без земли он долго не протянет, а моих сил намного не хватит.
– Я удивляюсь, как ты вообще стоишь!
А психологи вот что говорят: если обращаться с человеком как с преступником, он им и станет, причем в довольно сжатые сроки. И они правы. И если директриса и учителя будут продолжать в том же духе, возьму и приду в школу в каком-нибудь безумном наряде от Себастьяно (есть у него такие платья, что ого-го). Ой, нет, мы же форму носим. Ладно, тогда ограничусь колготками из рыболовной сети, он и такие производит. Выкрашу волосы в черный цвет, а лучше в фиолетовый. Может, даже начну курить и вставлю в нос серьгу, А в уши — по четыре. По восемь.
Вот журналисты обрадуются! Снимут быстренько документальный фильм со мной в главной роли и назовут его «Скандал в королевском семействе». И тогда процентов у меня точно станет больше, чем у Уильяма Английского. Приеду в Англию (а что, мне уже будет все равно), зайду в Букингемский дворец (и пусть только попробуют меня не пустить), найду Уильяма...
— Ну, — спрошу, — и кто из нас двоих теперь круче?
И дам ему в лоб.
Вообще-то, когда мне в первый раз прокалывали уши (по одной дырке), я чуть в обморок не упала, курение вредно для здоровья, а давать кому-нибудь в лоб некрасиво, да и больно.
Скорее всего, из меня не получится убедительного малолетнего преступника.
"Не могу" - это, пожалуй, вежливей, чем "не хочу", но там, где нет на лицо моральной невозможности, эти два выражения для меня равнозначны.
Всегда можно дать себе ещё один день на раздумья. Или год, или даже несколько лет. Человек имеет право откладывать трудное решение до тех пор, пока оно не примет себя само, и какой-то из вариантов не станет единственным, а все остальные - совершенно неприемлемыми.
— Она придет. Но в свое время. И зло сможет изгнать. И не из одного лишь нашего леса. Да вот только какой ценой…
Общий враг или общее разочарование превосходно сплачивают людей
– Вы с Лили чуть не погибли, и всё из-за моей самонадеянности.
– Вот ещё! Самонадеянность была общей, – фыркнула волчица.
– Второй день пытаюсь ему это объяснить, – заметила я.
– Но вы – женщины…
– Сайрус Дантерри, – прорычала Ники. – Если ты ещё раз скажешь, что женщины глупы и не в состоянии принимать решения, я с тобой больше никогда не заговорю.
– Аналогично, – воинственно добавила я. – Будешь общаться со своими друзьями мужчинами.
– Хорошо-хорошо, – капитулировал парень. – Прощу прощения, о великие женщины!
– То-то же! – Ники довольно хмыкнула.
Она любила говорить, что люди должны руководить обстоятельствами, в противном случае - это не люди, а слабаки, заслуживающие своего места среди "ноющей серости".
Вот тебе и еще один урок: женщины в своей солидарности иногда нелогичны. И просто крупными бумажками их не возьмешь.
Она ткнула пальцем в капкейк у него на груди.
– Симпатичный фартучек.
– А то! – ухмыльнулся Блейк. – Только очень уверенный в себе мужчина может носить розовый кекс на груди!
Меня рвет кубиками льда.