Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами: оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь.
Какие мелочные мужчины пошли – красавицу им подавай, а то, что у меня характер золотой и высокие душевные качества, никого и не интересует.
Я никогда не понимала, как люди могут так беспечно причинять боль другим, следуя зову своего сердца. Кто сказал, что слушать свое сердце хорошо? Это чистой воды эгоизм, стремление все подчинить своим страстям.
Немного веры - и человек способен творить настоящие чудеса. Совсем немного веры...
Есть два типа людей сильных духом: такие, как дядя Монти и Эйб Штейнгейм, для которых ничто, кроме денег, не имеет значения, и такие, как мой отец, — бескомпромиссно и бескорыстно одержимые идеей честной игры или, вернее, собственными представлениями о честной игре.
Американцы говорят об избирателях, как русские – о Сталине: правы или нет, а подчиняться надо.
“когда нам по-настоящему куда-то нужно, Анджела, жизнь сама нас донесет.”
Я заметила, что по мере того, как я становлюсь старше, время летит все быстрее. Не успеешь глазом моргнуть – и вот пролетела неделя. Еще раз моргнешь – и уже год прошел.
Вчера, сегодня и всегда, и там они, и тут - лишь ты уснёшь, как со двора в дом призраки придут.
Женщина создана для мужчины. Он властелин и раб любви ее.
Ты знаешь, что такое – гротеск? Это когда все слишком забавно, когда все так смешно и нелепо, что это уже издевательство
«Если мужчина хочет помочь по дому, женщине нужно радоваться и говорить спасибо, а потом хвалить за работу, – всегда говорила она. – Кислый вид жены и ее недовольство даже у святого отобьют охоту что-то делать, и тогда поздно будет махать руками и сыпать упреками. Если поезд ушел, то его не вернешь».
- Лоу, - я от волнения скомкала руками подол платья. - Кай.
Парни синхронно отвернулись, будто заранее договаривались. Что такое с ними происходит, мне интересно?
- Эй, вы… - я замолкла, чувствуя, как предательски сдавливает горло. Так, никаких слез. - Что там с пророчеством? Ничего нового не выяснили?
Блондинчик покосился на меня, а Кай сердито сверкнул глазами:
- Не болтай об этом где попало, - велел он. - И вообще, лучше просто забудь о нем. Никто из нас больше не станет тебя принуждать.
При этом он так выразительно посмотрел на алхимика, что у меня чуть ноги не подкосились. Принуждать к чему? К исполнению пророчества или к поцелуям?
– Отношения с двумя мужчинами одновременно отвратительны.
– Ты только что оскорбила тысячи женщин, которые, любя других, по какой-то причине остаются с мужьями. Считаешь себя выше их? – вкрадчиво поинтересовался Лазарус.
– Ваша Светлость, вы вне конкуренции, – немного нервно ответила я, – Но увы, вы уже заняты. У вас прекрасная жена. Приходится выбирать из оставшегося.
Некоторые мужчины и женщины гораздо комфортнее чувствуют себя в одиночестве. И этот мир, скорее всего, не исключение. В том-то мире нормально зарабатывающему мужчине, если у него все в порядке по жизни, трудно найти себе постоянную подругу. И дело не в том, что желающих нет, просто ты настолько привыкаешь быть один, что боишься потерять ту свободу, которой обладаешь. Ведь когда что-то находишь – что-то обязательно нужно потерять.
Тот, кто пишет, знает, что такое «не пишется». Когда сидишь, уставившись в пустой лист бумаги – или электронный – и не выходит ничего. Тоска. Пытаешься выдавить из себя хоть какие-то слова, сложить их в более или менее приемлемый порядок, чтобы преодолеть чувство бессилия, но ничего не выдавливается или выдавливается такое, на что невозможно смотреть без отвращения.
Два лучших качества английской девушки - стройность и миловидность - у нее уже есть, осталось воспитать третье - неразвитость.
— Да ты артист, — сказала Фанни, когда Карл вернул ей трубу. — Поступай к нам трубачом.— Мужчин тоже берут? — удивился Карл.— Да, — сказал Фанни, — мы играем два часа. Потом нас сменяют мужчины, переодетые чертями. Половина трубит, половина барабанит. Здорово, и вообще весь антураж тут ого-го. Мы-то вон как разряжены! Одни крылья чего стоят! — Она оглядела себя.— Ты полагаешь, — спросил Карл, — я тоже смогу получить место?— Непременно, — ответила Фанни, — это же крупнейший театр в мире. Какая удача, мы снова будем вместе! Впрочем, все зависит от того, какую работу ты получишь. Ведь вполне возможно, что, даже работая здесь, мы все-таки видеться не сумеем.— Неужели театр и впрямь так велик? — спросил Карл.— Крупнейший в мире, — еще раз сказала Фанни. — Правда, сама я его еще не видела, но кое-кто из девушек — мои коллеги, побывавшие в Оклахоме, говорят, что ему просто конца-краю нет.— А записывается мало кто, — заметил Карл, показывая вниз на парней и маленькое семейство.— Верно. Но учти, мы набираем людей во всех городах, наша вербовочная группа постоянно разъезжает, и таких групп еще много.— Разве театр еще не открыт? — спросил Карл.— Конечно, открыт, — ответила Фанни, — театр старый, но он постоянно расширяется.— Меня удивляет, — сказал Карл, — что люди совсем не рвутся к вам.— Да, странно, — согласилась Фанни.— Может быть, это обилие ангелов и чертей скорее отпугивает, чем привлекает?— Кто ж его знает, — отозвалась Фанни, — и это не исключено. Скажи нашему шефу, может, это ему пригодится.— Где он?— На ипподроме, на судейской трибуне, — сказала Фанни.
Люди говорят, что яд - это оружие женщин. Но может быть, это и оружие слабаков?
С годами ты поймёшь, что люди нуждаются в ком-то светлом и добром больше, чем в тех, кто умеет танцевать и носит правильную стрижку.
Вам кажутся темными мои слова? Тьма в наших душах - этого вам не кажется?
Какая безмерная дерзость! Нет, Люси просто обязана прийти в ярость. Но иногда бывает так трудно выйти из себя – так же, как в других случаях сохранить спокойствие. Люси так и не смогла рассердиться.
Порой важно не знать или понимать, а чувствовать.
He blushed a little, shook his head at her, and drove on ahead into the streets, the churches, the abbey, and other mediæval buildings on this clear bright morning having the linear distinctness of architectural drawings, as if the original dream and vision of the conceiving master-mason were for a brief hour flashed down through the centuries to an unappreciative age.