Случается, что люди умирают, - прошептала она наконец. -Только это опасно для тех, кто остается.
люди больше хлопочут о модном, или хотя бы чистом и незаплатанном платье, чем о чистой совести.
То, что лечит, горько на вкус. То, что сладко, оборачивается потом болезнью…
И запомни, Вера – никогда не создавай ничего живого.
Поэтому помимо родного имперского я уверенно говорила на языке цвергов, альвов и матерном.
Если вы станете судить по внешности в придворных кругах, вы часто будете обманываться: видимость почти никогда не соответствует действительности.
..я не предлагаю отвлекаться или притворяться, будто у вас все хорошо. И не говорю , что нужно не замечать на сцене жизни то, что нам не нравится. Не призываю вас мыслить позитивно и говорить себе, что все к лучшему. (Вы можете попробовать и эти стратегии, но большинство людей не находят их особенно эффективными – по крайней мере, в долгосрочном периоде.) И уж точно такой подход не избавит вас от боли и не заставит чувствовать себя счастливее. Я предлагаю следующее: осветите всю сцену. Признайте, что есть трудности, неприятные мысли и чувства. Но также нужно отметить и те удовольствия, которые можно получать от жизни. Давайте оценим эту великую привилегию – возможность жить, наблюдать за этим уникальным представлением и обнаружить в ходе него что-то ценное для себя.
С кошками всякое бывает: ведь некоторые люди считают их законной добычей для любой жестокости.
– Он испугался, что ты уйдешь со мной. Не потому, что любила, а потому что хотела быть боевым магом, а не королевой. Я испугался, что ты под чарами полюбишь его и останешься, даже вопреки своей воле. Мы так гордились своим бесстрашием и бескорыстием, а в итоге оказались не готовы узнать твой выбор. За что и потеряли тебя оба.
Русский весьма часто смеется там, где надо плакать.
У нас в России все секрет и ничего не тайна.
У древних греков способность мыслить считалась высоким даром. Затем она стала счастьем. Позже - болезнью. Сегодня она - преступление.
– Фелиция, – не уставала причитать тетушка. – Бог мой, Фелиция… Ох, кошмар-то какой! Вот в наше время леди только модистки обшивали. Женщины! И в ателье только женщины работали, и среди швей мужчин отродясь не было. Ох, куда же катится наш грешный мир…– Мадам, меньше патетики, – бросил Чука, не отрывая от меня сосредоточенного взгляда. – От напряжения с вас уже вековая пыль сыплется.
- А не может ли человек сразу быть отважным, но чего-то бояться?
- Только так и может человек быть отважным...
Нельзя жить в постоянном сознании своей смертности. Об этом надо забыть, и если такие мысли приходят все-таки, надо их гнать, надо душить их, иначе они могут пустить корни в сознании и разростись, и их ядовитые споры отравят все существование тому, кто поддался. Нельзя думать о том, что и ты умрешь. Иначе можно сойти с ума. Только одно спасает человека от безумия — неизвестность. Жизнь приговоренного к смерти, которого казнят через год и он знает об этом, жизнь смертельно больного, которому врачи сказали, сколько ему еще остается — они отличаются от жизни обычного человека только одним: те точно или приблизительно знают, когда умрут. Обычный же человек пребывает в неведении, и поэтому ему кажется, что он может жить вечно, хотя не исключено, что на следующий день он погибнет в катастрофе. Страшна не сама смерть. Страшно ее ожидание.
Знать, что аудитория отождествляет его с произведением внутренне давно изжитым, в котором он заигрывал с тем, во что уже не верил, - художнику смешно и мучительно.
Дело не в умении заработать, а в умении сберечь...
— С ума сойти, — резюмировала Лорейн, обшаривая глазами роскошное черное золото. — Да вы завидный жених! Понимаю вашу невесту. В это можно влюбиться без памяти и гордости!
— И без чувства самосохранения, видимо, раз уж к этому богатству прилагаюсь я.
…У людей после операции отрешенные лица. Кажется, что человек не видит, не слышит. Он ранен. Надо снова привыкать к жизни. Да, надо привыкать жить заново. Ночью ему становится хуже. Скрипят полы, за окном качается на ветру фонарь. И кажется, что ты один на свете. Кажется, что боль тебя никогда не оставит. Силы не вернутся. Ты никогда не обрадуешься дневному свету. А может, ты его больше никогда и не увидишь. Ночь в больнице длинная, нескончаемая. Тоска подступает к горлу и не дает дышать. Кажется, что из жизни выкачан воздух. Нет прибежища.
Время летит быстро. И чем медленнее живешь, тем быстрее оно летит.
– Скажи мне, друг, за что ты сражаешься?
– За то, за что я и должен, дружище, – ответил полковник Геринельдо Маркес, – за великую партию либералов.
– Счастливый ты, что знаешь. А я вот только теперь разобрался, что сражаюсь из-за своей гордыни.
– Это плохо, – заметил полковник Геринельдо Маркес.
Его беспокойство позабавило полковника Аурелиано Буэндиа.
– Конечно, – сказал он. – Но все же лучше, чем не знать, за что сражаешься. – Он посмотрел товарищу в глаза, улыбнулся и прибавил: – Или сражаться, как ты, за что-то, что ничего ни для кого не значит.
У американцев искусство всегда особая статья, его место — в комнате чудаковатого сына наверху. Остальные принимают его, так сказать, воскресными дозами, кое-кто в смеси с религией.
...восстание блондинки!..
Каждый поворот, которого ты боишься, — лишь пустота, которая прикидывается неодолимой преисподней.
Череп, а после темперамент – два самых неподатливых атрибута человека.